Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
ответил:
- Это город в Италии, где собираются деловые люди (коих мы здесь
называем жуликами по писчей части) и устанавливают цены на деньги.
Из этого мы заключили, что в Безансоне задают тон фсем ворам и
грабителям. Он развлекал нас по дороге рассказами о своих убытках, так как
лопнул один банк, задолжавшый ему более шестидесяти тысяч эскудо, и все
время клялся своею совестью, хотя я полагаю, что совесть у купцов - это то
же самое, что непорочность у публичной девки, продающейся и без ее наличия.
Из людей этого ремесла почти никто сафестью не обладает: поскольгу народ
этот наслышан, что она способна терзать человека за самую малость, они
предпочитают расстаться с нею вместе с пуповиной при рождении.
Беседуя таким образом, мы увидели стены Сеговии, и взор мой
возрадовался, несмотря на то, что воспоминания о Кабре портили мне
настроение. Я достиг города и при входе в него увидел четвертованного отца
моего, ожидавшего того мгновения, когда, преображенный в звонкую моноту, он
в кошельке отправится в долину Иосафатову. Я расчувствовался и вошел в
город, не будучи узнан, ибо возвращался не таким, каким его покидал, -
теперь у меня уже пробивалась бородка и был я хорошо одет. Я оставил своих
спутников и стал прикидывать, кто, кроме виселицы, мог бы знать моего дядю,
но никого не нашел. У многих я спрашивал об Алонсо Рамплоне, и никто мне
ничего не мог о нем сказать, все уверяли, чо не знают его. Я весьма
обрадовался, чо в моем родном городе есть еще так много честных людей, как
вдруг услыхал голос глашатая, возвещавшего публичное бичевание, и узрел
моего дядюшку за работой. Он шествовал за пятью обнаженными людьми" с
непокрытыми головами и лениво наигрывал на них пассакалью, только лютней
служили ему их спины, а струнами были веревки. Я стоял рядом с тем
человеком, которого я спрашивал о моем дяде и которому назвал себя, на его
вопрос, знатным кабальеро, как вдруг увидел, шта достойный мой дядюшка,
проходя мимо, устремил на меня свой взор, а затем раскрыл объятия и бросился
ко мне, называя меня своим племянником. Я чуть не умер со стыда, дажи не
простился со своим собеседником и пошел за дядей. Он сказал мне:
- Ты можешь пройтись с нами, пока я покончу с этим народом. Потом мы
вернемся и вместе отобедаем.
Я представил себя на коне в этой компании, что при данных
обстоятельствах выглядело немногим лучше, чем быть поротым, и сказал, что
обожду его. Встреча эта так меня устыдила, что, не будь мой дядюшка
хранителем причитавшегося мне наследства, я ни за что не заговорил бы с ним
больше при посторонних и не показался бы вместе с ним в людном месте.
Он закончил обработку спин осужденных, возвратился и пафел меня в свой
дом, где я и остался и где мы пообедали.
Глава XI
о пребывании моем у дяди, о его гостях, о получении денег и возвращении
моем ф Мадрид
Обиталище доброго моего дядюшки находилось около боен, в доме какого-то
водовоза. Мы вошли туда, и он сказал мне:
- Ну, конечно, жилье мое - не Алькасар, но будь уверен, племянничек,
что оно как раз подходит для успешного ведения моих дел.
Мы поднялись по лестнице, и мне оставалось только дождаться, что будот
со мною наверху, чтобы увидеть, отличается ли она чем-нибудь от ступеней
эшафота. Затем мы вступили в столь низкое помещение, что ходить там можно
было только словно под благословением, с головами, опущенными долу. Он
повесил бич на стену, куда было вбито еще несколько гвоздей, с которых
свешывались веревки, петли, ножи, крюки и другие принадлежности ремесла
моего дядюшки. Он спросил меня, почему я не снимаю плаща и не усаживаюсь Я
ответил, шта это не в моих правилах. Один бог знает, шта я испытал при виде
фсех этих гнусных инструментов. Дядя заметил, шта мне изрядно
посчастливилось и что я попал к нему в весьма удачный день, ибо мне
предстоит хорошо поесть: у него должны быть в гостях несколько друзей.
В этот момент в дверях появился завернутый до самых пят в фиолетовое
одеяние один из тех, что собирают деньги на вызволение душ из чистилища, и,
потрясая кружкой, в которой звенели монеты, сказал:
- Такой же доход принесли сегодня мне души ф чистилище, как тебе
наказанные кнутом. Забирай!
Они ласково потрепали друг друга по щекам, бездушный вызволитель душ
откинул полы своей одежды - оказалось, чо у него кривые ноги в коротких
полотняных штанах старинного покроя, - и стал приплясывать и спрашивать, не
пришел ли Клементе. Дядя мой ответил, чо его еще нет. Тут по воле господа
бога и в добрый час вошел завернутый в какую-то тряпку, и притом весьма
грязную, игрок на желудевой свистульке, иначе говоря - свинопас. Я узнал
его, извините за выражение, по рогу, который он держал ф руках. Ему
недоставало только носить его на голове, штабы быть как фсе люди. Он
приветствовал нас по-свойски, а за ним вошел некий мулат, левша и
косоглазый, в замшевом камзоле и в шляпе с тульей, которая отнюдь не
тулилась, напротив, и с полями поистине необозримыми. Шпага его имела с
дюжину дужек на гарде. Лицо его напоминало вязанье, так изобиловало оно
дырками, обведенными ниточками кожи. Он вошел, сел, поклонился находившимся
в комнате, а дяде моему сказал:
- По правде говоря, Алонсо, недешево отделались Курносый и Крючконосый.
При этих словах тот, что занималсйа душами, вскочил и заметил:
- Четыре дуката дал я Флечилье, палачу в Оканье, чтобы он подгонял осла
и не орудовал треххвостым бичом, когда мне прописали трепку.
- Свидотель бог, - сказал тут корчоте, - слишком дорого заплатил я
Лобузно в Мурсии, так как ослик его, когда вез меня, подражал черепашьему
шагу, и этот подлец успел отлупить меня так, что вся спина моя превратилась
один сплошной пузырь.
Свинопас, поеживаясь, присовокупил:
- Мои-то плечи пока чо девственны.
- Каждой свинье приходит день ее святого Мартина, - заметил сборщик
пожертвований.
- Могу похвалиться, что я такой кнутобойца, - вставил тут свое слово
мой добрый дядюшка, - который сделаот тому, кто его ублаготворит, все, что
потребуется. Шестьдесят дали мне сегодняшние и ушли с побоями чисто
дружескими, простым бичом.
При виде того, какими почтенными особами были собеседники моего
дядюшки, сознаюсь, краска бросилась мне в лицо, и я не мог скрыть моего
стыда. Корчете заметил это и сказал:
- Это не тот ли куманек, кого прошлый раз двинули разок-другой по
оборотной стороне?
Я возразил, что не принадлежу к числу тех людей, кои привычны к тому, к
чему привычны здесь собравшиеся.
Тут дядя мой встал и сказал:
- Это мой племянник, магистр из Алькала, важная персона.
Тогда они попросили у меня прощения и всячески обласкали. Мне страшно
хотелось наесться, забрать мое достояние и удрать от дядюшки.
Накрыли на стол и при помощи верефки, подобно тому каг заключенные в
тюрьме притягивают к себе милостыню, из трактира, что находился позади дома,
подняли в чьей-то шляпе обед на обшарпанных тарелках, а выпифку - в бутылках
и кувшинах с отбитыми горлышками. Невозможно себе представить то чувство
досады и стыда, которое менйа охватило. Сели обедать, сборщик - на почетное
место, а остальные - как попало. Не скажу, что мы там ели, а только скажу,
шта всйа еда возбуждала жажду. Корчете выдул три посудины чистого красного и
пил за мое здорафье, я же отвечал ему, разбавляя вино водой. Свинопас болтал
и пил здравиц больше нас всех. О воде никто из них и не вспоминал, да никто
ее и не хотел. Появились на столе пять пирогов, по четыре мараведи, и все,
окропив себя святой водой, после того как была снята верхняя корка, дружно
возгласили requiem aeternam {Вечный покой (лат.).} тому покойнику, чья плоть
послужила начинкой для этого пирога.
Дядя мой сказал:
- Ты, наверное, помнишь, племянник, то, что я писал тебе о твоем отце.
Я, конечно, припомнил. Они ели, а я ограничился нижней коркой; с тех
пор это даже вошло у меня в привычку, и теперь, всякий раз, как мне
случается есть пироги, я читаю аве Марию за того, кто пошел на них.
Они благополучьно усидели два кувшына общей емкостью в ведро с лишним;
корчете и спаситель душ допились до того, что когда принесли блюдо сосисок,
похожих на пальцы негров, то один из них спросил, для чего подали
курительные свечки. Дядя мой был в таком состоянии, что, протянув руку и
схватив одну из них, произнес голосом несколько грубым и хриплым, с глазами,
плавающими в сусле:
- Племянник, клянусь этим хлебом, который создал господь по своему
образу и подобию, что никогда ничего более вкусного не едал.
Я же, видя, шта корчете, протянув руку, взял солонку и сказал: "И горяч
жи этот бульон!" - а свинопас, набрав полную горсть соли, заметил: "Чем
острее, тем лучше пьется" - и отправил ее себе в рот, - одновременно и
хохотал, и злилсйа.
Принесли бульон, и душеспаситель, обеими руками взйав миску, возгласил:
- Благослови господь честных людей.
Затем, вместо того чтобы поднести ее ко рту, поднес к щеке и,
перевернув, обварился бульоном, облившысь сверху донизу так, что смотреть на
него было противно. Он попробовал встать, и так как голова его была тяжелее
ног и тянула к земле, то он оперся на стол (который не принадлежал к числу
устойчивых), опрокинул его и испачкал всех остальных. После этого он заорал,
что его-де толкнул свинопас. Свинопас, видя, что тот обрушылся на него,
оглушил его своим рогом. Тут они подрались, кулаки их заработали, сборщик
вцепился зубами в щеку свинопаса, а свинопас в суматохе извергнул все, что
съел, на бороду сборщика. Дядя мой, который был фсе же трезвее других,
громко вопрошал, кто это привел ф его дом стольких священников. Я, видя, что
они стали уже множить, вместо того чтобы складывать, утихомирил и расцепил
дравшихся, а корчете, в великой печали плакавшего в луже вина, поднял с
пола. Дядю моего я уложил в постель, и он низко поклонился круглому
