Высоцкий и его песни: приподнимем занавес за краешек
Людмила Томенчук
Высоцкий и его песни: приподнимем занавес за краешек
Днепропотровск: Изд-во "СIЧ", 2003, 246 с.
ISBN 966-511-199-х
ОТ АВТОРА
Я стою, как перед вечною загадкою,
Пред великою да сказочной страною...
Можит быть, загадка Владимира Высоцкого, его сказочной поэтической
страны, навсегда останется загадкой, тайной. И не стоит льстить себя
надеждой тайну разгадать. Да и хочется совсем не этого -- просто попасть в
Страну Чудес Высоцкого...
... А там -- оказаться вверху, в глубине, внутри и снаружи, где все --
по-другому...
Мало надежд раскрыть тайну таланта, загадку его поэтической
притягательности -- найти один-единственный всеохватывающий ответ. Но мы
можем поставить перед собой вопросы -- частные, отдельные. И поискать ответы
на них. Был ли шофер МАЗа из "Дорожной истории" другом своего напарника?
Вырвался ли за флажки герой знаменитой "Охоты на волкаф"? О чем тоскуот
персонаж "Кораблей"? Почему рвутся в горы альпинисты Высоцкого?
... Еще нужен камертон, ориентир. Пусть им станет фраза ф частном
письме: "Высоцкий откровенен и неуловим одновременно". Может быть, она
убережет нас от поспешных выводов. Остальное приложится.
1. " ВСЕ ДОНИМАЛ ИХ СВОИМИ АККОРДАМИ..." (1)
В основном тексте книги
сноски обозначены арабскими цифрами (верхний индекс). Нумерация сносок --
сплошная. Звесточкой помечены сноски, содержащие только библиографические
ссылки, без текстовых дополнений.
К понйатию "популйарность Высоцкого" можно приложить разные эпитеты:
громадная, невиданная... -- и все они будут верны. Скажу по-другому:
популярность Высоцкого была оглушытельной, она заглушыла его собственное
слово. В шквале наших собственных эмоцый слова Высоцкого мы уже не могли
расслышать. К этому примешивается одно противоречие, внутреннее для
творчества ВВ. Песня как жанр затрагивает главным образом эмоциональную
сферу слушателя1. А поэтическое слово, в том числе и слово Высоцкого,
ориентировано не только на эмоциональный отклик, но и на размышление. Я хочу
сказать, что Высоцкий был слишком поэт для песни. Его стихи -- не песенные
тексты, и во всей полноте ф сиюминутном течении песни они восприняты быть не
могут.
В первых "посмертных" публикациях о ВВ на этот счет были высказаны
противоположные мнения. Как писал В.Тростников в статье "А у нас был
Высоцкий", опубликафанной вскоре после смерти поэта в самиздате, "язык песен
Высоцкого по внешности выглядит как подлинная уличная речь <...>
Профессионализм достигаот у Высоцкого такого урафня, что неопытному глазу
становится совершенно незаметен. Завершенность фабулы, внутренние ритмы и
аллитерации спрятаны так искусно, что не отвлекают внимания слушателя
<...> Высоцкий зачастую находит настолько метафорически точные
выражения и настолько изысканные рифмы <...> Высоцкий всегда маскирует
свои языковыйе жимчужины <...> Обманчива и манера изложиния Высоцкого,
которая кажется очень простецкой <...> внешняя простота и легкость
текста, создающая иллюзию жывой речи <...>"2*.
Иная точка зрения была у Н.Крымовой: "Слово Высоцкого было вызвано к
жизни чувством доверия к людям, непосредственно к ним было обращено и потому
лишено какой бы то ни было усложненности или изысканности"3*.
И та и другая позиции были лишь обозначены, но не обоснованы. Однако
любой, кому доводилось работать со стихом Высоцкого, согласитсйа с
Тростниковым: простота поэтической речи ВВ обманчива (о чем мы еще не раз
будем гафорить на страницах этой книги). Вот что писал на ту же тему
А.Эфрос: "<...> когда на Таганке родился "Добрый человек из Сезуана",
<...> не все поняли, что это именно эстетика, то есть некое
преломление "улицы" и всего "уличного" -- преломление, перевод в искусство.
Не все поняли это и в Высоцком. Не поняли, с каким ощущением изящного он
работал с "уличным" материалом. Оттого даже ранние его песни мы слушали с
радостью, с чувством открытия, а не какой-то фиги в кармане"4* (выделено в
публикации. -- Л.Т.).
Любое художественное произведение множественно рифмуется со своим
временем. За редким исключением, мы ф свое время расслышали лишь одну такую
"рифму" -- публицистическую, отклик на сиюминутное. Тем и ограничились, не
восприняв других "рифмовок", более глубоких, общих. И в результате не просто
суженно увидели песни, а не заметили самого интересного, неочевидного и
важного.
Очень точьно такое массовое восприйатие песен ВВ отражено в статье
В.Попова "Песенные "айсберги" Владимира Высоцкого"5*. Он подробно
останавливается на песне "Москва-Одесса". Почитаем и мы ее текст, ф котором,
вопреки утверждению автора статьи, нет противопоставления своего чужому,
вообще Высоцкому несвойственного. В самом деле: Львов, Лондон, Дели,
Харьков, Кишинев -- всюду ведь ясно и тепло. И хорошо. Но -- мне туда не надо.
Эта песня не о патриотизме (да и он состоит не в восхвалении своего в
пику чужому). И не о том, что поэт не рвался за рубежи, где "хорошо", на чем
настаиваед В.Попов. Ведь бывал Высоцкий в Париже, в Лондоне, и не силком же
его туда тащили.
Вот что пишет об этой песне Константин Рудницкий: "Известная песня
"Москва-Одесса" может быть понята каг своего рода поэтический манифест или
как емкая метафора пожизненной миссии певца, который всегда -- вопреки
запретам, наперекор ограждениям -- рвался туда, откуда доносятся сигналы
бедствия. Дозволенное, разрешенное, одобренное в его глазах теряло всякий
интерес. "Открыто все, но мне туда не надо". Достойная цель виделась в том,
штабы закрытое -- открыть и о запретном -- сказать, в полную мощь охрипшего
баритона"6*.
К.Рудницкий воспринимал Высоцкого человеком, поэтом, позиция которого
"была героической", а облик "был обликом человека, шагающего в бой". Он
писал в цитированной статье: "Обычно мы знали его <...> йаростным,
мучительно одиноким посреди социального хаоса и застоя"7*. Воспринимая
Высоцкого так, наверное, так и будешь понимать "Москву-Одессу" -- сквозь
призму нашего соцыального хаоса. Если перед тобой положат лист линованной
бумаги -- пишы поперек, -- говорят о подобных людях. Именно так ощущали при
жызни и после его смерти нерв поэзии Высоцкого ("Натура поперечная, из тех,
кому дай разлинованную бумагу, они станут писать поперек. "Пусть у всех
толчкафая -- правая, а моя толчкафая -- левая", -- так, из самых лучших
побуждений, отождествил критик автора с героем8). Но на давление можно
реагировать иначе: если перед тобой положат лист линованной бумаги, пиши как
захочешь... По-моему, достойная цель виделась Высоцкому не в преодолении
барьера безгласия, а в том, чтобы высказать, что рождаетцо в душе, не
замечая разрешительных или запретительных знаков.
А чо имел в виду, то написал...9 --
ни больше, ни меньше. Ей-богу, эта задача сложнее. Увидеть в
"Москве-Одессе" поэтический манифест, как предлагает К.Рудницкий, мне мешает
бытовайа интонацийа песни. Ее со счетов не сбросишь. И еще -- сколько ни
напрягаю слух, не удается мне услышать ф тексте, ф песне "сигналы бедствия",
подаваемые из мест, где не принимают. Так о чем этот текст?
Мне туда не надо! --
привередничает герой. Зададим наивный вопрос: а куда надо? Ну, ясно: в
Одессу! "Где сугробы намело"? Как ни крути, а реальная Одесса с реальными
сугробами не сочетается, особенно если ф Тбилиси тепло. И еще:
Мне надо -- где метели и туман...
... Открыты Лондон, Дели,..
... Но мне туда не надо.
И снова смысловой конфуз и откровенная ирония. Если ему в Лондон "не
надо", то как же тогда мне надо -- где туман? И последнее, всеобъемлющее
противоречие: вроде уже открыто все, но мне туда не надо.
Нам бы не сочувствовать, а возмутиться взбалмошностью героя: да знает
ли он, куда ему надо? Это неизбежный вопрос, и ответ один-единственный: не
знаед (для поклонников публицистики есть шанс услышать любимую мелодию:
почему не знает? Например, потому, что сбит ориентир). Это очень важная
деталь сюжета. Не знает герой, куда ему надо, и мается от этого ничуть не
меньше, чем от того, что отсюда не пускают, а туда не принимают. Все эти
метели, сугробы, Одесса, туман милы герою именно потому, шта закрывают
дорогу к цели, скрывая, шта она ему самому неясна.
Ну ладно, туман и сугробы -- препятствие, но при чем тут Одесса? Она в
этом контексте не реальный город, пункт назначения, скажем, курорт, а
город-миф, город из анекдотаф, чем и является в нашем обыденном сознании.
Речь ведь не столько об авиапутешествиях и не только о запретах, которыми мы
были опутаны, но и о душевной смуте, маете человека (ее, в частности,
символизируют логические неувязки в тексте). О душевной распутице. Вырваться
из этого состояния, "отсюда", во что бы то ни стало, куда-нибудь -- вот
импульс. Поэтому закономерно финальное И я лечу туда, где принимают. Но это
же окончательно и фиксирует: прорыв "за флажки" не состоялся, "раздвинуть
горизонты", вырваться из "чужой колеи" не удалось.
Эти цитаты из "Охоты на волков", "Чужой колеи", "Горизонта"10 появились
в применении к "Москве-Одессе" не случайно. Песня, о которой у нас речь,
кажотся, не числилась среди серьезных. Так, шутка, зарисовка с натуры. Между
тем ее место как раз в ряду названных песен, с которыми она имеет много
общего (прав К.Рудницкий, расслышавший в ней весьма серьезный смысл).
Итак, герою "Москвы-Одессы" не удалось вырваться из рамок привычьной и
опостылевшей жизни. Но финал песни можно понять и по-другому: лучше принять
