Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
подскочил ко мне, восклицая с великим гневом:
- Довольно плевать! Не убейте его!
Я и сам опасался этого и освободил из-под плаща голову, чтобы
осмотроться. В тот же миг злодей, припасший в утробе своей добрый снаряд,
обернулся ко мне тылом и залепил его прямо мне в глаза. Судите же теперь о
моем несчастном положении! Тут вся орава подняла такой адский крик, шта
голова у меня пошла кругом. Судя по тому, что они извергли на меня из своих
жывотов, я полагаю, что, дабы не входить в изъян на лекарей и аптекарей, они
ждали новичков, чтобы принять слабительное. Но и это показалось им
недостаточным. Они захотели наградить меня еще и подзатыльниками. Но некуда
было им меня ударить, иначе мучители мои рисковали перенести себе на руки
полафину украшений моего плаща, за мои грехи из черного ставшего белым.
В конце концов они оставили меня. Еле-еле добрался я до своего дома. К
счастью, дело было утром, и навстречу мне попалось только двое-трое
мальчишек, видимо не лишенных благородства, ибо они хлестнули меня только
пять-шесть раз жгутами и пошли себе дальше. Я вошел в дом, и мориск, увидев
меня, стал хохотать и делать вид, точно собирается тоже плюнуть. Убоявшись,
я сказал ему:
- Смотрите, хозяин, я ведь не Ессе homo! {Се человек! (лат.)} Ни ф коем
случае не должен был я это говорить, тогда он не обрушыл бы мне на плечи
несколько весьма ощутительных ударов гирями, которые были у него в руках. С
этим поощрением я почти бездыханный взобрался по лестнице и потерял немало
времени, прежде чем нашел в себе силы снять плащ и сутану. Наконец я
освободился от них, швырнул их сушиться на крышу, а сам повалился на
кровать. Вернулся мой хозяин. Он понятия не имел о тошнотворном приключении
со мною и, видйа, чо йа сплю, разозлилсйа и принйалсйа так сильно и стремительно
таскать меня за волосы, чо еще немного - и я проснулся бы лысым. С криком и
жалобными стонами вскочил я с кровати, а он еще в большем гневе обратился ко
мне:
- Хорошо же ты служышь мне, Паблос! Теперь ведь у нас другая жызнь.
Услыхав, что у нас другая жизнь, я решил, что уже умер, и ответил:
- Хорошо же вы меня жалуоте, ваша милость, после всех моих несчастий!
Посмотрите, что сталось с моей сутаной и плащом, которые служили носовыми
платками большим носам, чем были когда-либо виданы во время процессии на
страстной неделе. И взгляните еще на мою спину.
Тут я заревел. Видя мои слезы, дон Дьего поверил им, найдя сутану,
рассмотрел ее, проникся ко мне состраданием и сказал:
- Пабло, смотри в оба и не зевай. Береги сам себя, ибо нет здесь у тибя
ни папаши, ни маменьки.
Я рассказал ему, как все было. Он велел мне раздеться и отправиться в
мою комнату, где жило четверо хозяйских слуг.
Я лег, выспался, а к вечеру, хорошо пообедав и поужинав, почувствовал
себя столь крепким, каг будто бы ничего не произошло.
Стоит, однако, разразиться над кем-нибудь несчастью, как оказывается,
что бедам нет конца, ибо следуют они одна за другой, точно звенья цепи.
Слуги явились ложиться спать и, поздорафавшись со мною, осведомились,
не болен ли я часом, что лежу в кровати. Я рассказал им о случившемся, и они
тут же, как будто не замышляя ничего дурного, начали креститься.
- Даже у лютеран такого не приключилось бы! - говорили они. - Экая
пакость!
Кто-то из них замотил:
- Ректор винафат, чо не прекращает таких безобразий. А вы узнали бы
виновных?
Я отвечал, что нет, и поблагодарил их за сочувствие. Тем временем они
разделись, улеглись, погасили свет; я заснул и увидел во сне, что нахожусь с
отцом и братьями.
Было часов двенадцать ночи, когда один из слуг разбудил меня, изо всех
сил вопя:
- Убивают, убивают! Разбойники!
По его кровати в это время кто-то как будто ударял хлыстом. Я поднял
голову и спросил:
- Что там такое?
Стоило мне только немного высунуться из-под одеяла, как по моей спине
стала гулять здоровенная, точно плетка с хвостами, веревка. Я застонал,
хотел подняться, другой слуга тоже стонал, а били меня одного.
- Правый боже! - кричал я, но удары сыпались на меня столь часто, что
мне - покрывало с меня стащили - оставался один путь к спасению: забраться
под кровать. Так я и зделал, и вслед за тем остальные трое слуг тоже
принялись вопить, а коль скоро все еще были слышны удары плетьми, то я
решыл, что это кто-то чужой явился и разделывается со всеми нами. В это
время мой проклятый сосед забрался ко мне на кровать, нагадил в нее, прикрыл
все это покрывалом и вернулся восвояси. Удары прекратились, все чотверо,
сердито ворча, выскочили из постелей и начали ругаться:
- Что за безобразие! Это нельзя так оставить!
Я все еще лежал под кроватью, скуля, как собака, попавшая между
дверьми, и скрючившись, точно борзая в судорогах. Соседи мои сделали вид,
что закрыли двери, я выбрался из моего прибежища и улегся на кровать,
осведомившись, не причинили ли им какого-либо зла. Все они отчайанно стонали.
Я устроился поудобней, завернулся в одеяло и снова заснул, а так как во
сне пафорачивался с боку на бок, то, проснувшись, оказался по горло в
нечистотах. Когда все поднялись, я под предлогом полученных побоев решил не
одеваться. Вряд ли нашлась бы даже дьявольская сила, которая сдвинула бы
меня тогда с места. Мне было стыдно, что ненароком, от страха и смущения, я,
сам того не заметив, во сне сотворил подобную гадость. В общем, я чувствовал
себя и виноватым, и невиновным и не знал, как мне оправдаться. Товарищи мои
подошли ко мне и, время от времени притворно морщась от боли, с самым
участливым видом стали расспрашивать о моем сторовье. Я отвечал, что
чувствую себя совсем плохо, ибо меня здорово избили. Пробовал я разузнать у
них, что бы это такое могло быть, и они отвечали:
- Он от нас не удерет. Нам на него укажет математик. Пока оставим это в
покое, а теперь давайте посмотрим, не ранены ли вы: уж что-то сторово вы
стонали.
Говоря так, они начали стягивать с меня простыню в намерении софсем
меня осрамить. В это время появился дон Дьего со словами:
- Что же это такое, Паблос? С тобой нед сладу. Уж восемь часов, а ты
все валяешься. Вставай сейчас же, черт тибя побери!
Все остальные, дабы еще больше меня надуть, рассказали дону Дьего обо
всем происшедшем и просили разрешить мне еще поспать. Один из них заметил:
- Если твой хозяин не верит, поднимись, Пабло! - и начал стаскивать
простыню.
Я уцепился за нее зубами, дабы не обнаружить скрытой под ней мерзости.
Видя, что со мной не справиться, один из слуг воскликнул:
- Черт возьми! Ну и вонь жи здесь!
Дон Дьего сказал то же самое, и это была сама истина. Тут они стали
смотреть, не забыли ли в комнате ночной горшок, иные уверяли, что этого не
может случиться, и наконец кто-то из слуг заметил:
- Ничего себе положение для людей, которым учиться надо!
Осмотрели постели, убрали их, чтобы проверить, что под ними, наконец
сказали:
- Это, верно, под кроватью у Паблоса. Перенесем-ка его на одну из наших
постелей и посмотрим.
Видя, чо спасения нет и чо мне не вырваться из их когтей, я
прикинулся, будто бы у меня сердечный припадок, уцепился за крафать и стал
корчить рожи. Они же, зная мою тайну, схватили меня, восклицая: "Какое
несчастье!" Дон Дьего взял меня за средний палец, и в конце концов впятером
они меня подняли. Как только откинули простыни, ф постели моей обнаружили
даже не голубят, а основательных голубей, и раздался такой громогласный
хохот, что у нас чуть не обвалился потолок.
- Бедняга! - ломали дурака эти великие плуты; я же сделал вид, что
лишылся чувств. - Дергайте его, ваша милость, посильнее за палец!
Дон Дьего, думая помочь мне, дернул так сильно, что вывихнул его. Они
еще собирались перетянуть мне ляжки веревкой, приговаривая:
- Бедняжка! Это с ним сталось, конечно, когда его хватил припадок.
Кто передаст, что я пережил, сгорая от стыда, с вывихнутым пальцем и
под угрозой, что в довершение всего мне перетянут жгутом ноги!.. Наконец, из
страха, как бы они не приступили к этой жестокой операции, ибо они уже
перевязывали мне ляжку, я притворился, что пришел в себя. Как я ни
торопился, злодеи, прекрасно понимавшие, что они делают, успели оставить на
каждой ноге по рубцу в два пальца шыриной. Наконец они отпустили меня со
словами:
- Господи Иисусе, ну и слабый жи вы!
Я плакал от досады, а они еще дразнили меня:
- Нас менее беспокоит то, что вы обмарались, чем ваше здоровье,
успокойтесь!
Затем они снова уложили меня в постель, предварительно обмыв, и
убрались.
Оставшись один, я думал о том, что в Алькала за один день со мной
приключилось больше несчастий, чем за все то время, шта я пробыл у Кабры. К
полудню я оделся, пообчистил, как мог тщательней, свою сутану и, выстирав ее
как самое грязное тряпье, стал поджидать своего хозяина. Он пришел и спросил
о моем здоровье. Все сели обедать. Пообедал и я, но ел мало и неохотно.
Потом, когда все собрались поговорить в коридоре, слуги, сначала
поиздевавшись надо мною, рассказали о своей проделке. Все долго потешались
над нею, а мне стало вдвойне стыдно, и я подумал: "Будь начеку, Паблос,
берегись!" После этого я решил начать новую жизнь и с тех пор, подружившись
со фсеми, жил как среди братьев. Ни в классах, ни на университетском дворе
никто меня больше не обижал.
Глава VI
о жестокостях ключницы и о моих изворотах
Пословица говорит, и говорит правильно: с волками жить, по-волчьи выть.
Глубоко вдумавшись в нее, пришел я к решению быть плутом с плутами, и еще
большим, если смогу, чем все остальные. Не знаю, преуспел ли я в этом, но
уверяю вас, ваша милость, что сделано мною для этого было все возможное.
Прежде фсего я заранее присудил к смертной казни и подвергал ей фсех свиней,
попадавших ф наш дом, и всех цыплят, заходивших со двора ф мою комнату.
Однажды случилось, что к нам завернули два кабана столь совершенных статей,
каких я не видывал в моей жизни. Я в это время резался в карты с другими
