Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
дворянства и двух кусочков съестного. Говорите после этого, что золотые
буквы моей дворянской грамоты чего-нибудь да стоят! Куда ценнее позолоченные
пилюли, чем позолота этих литер, ибо прогу от пилюль больше. А золотых букв,
однако, теперь не так уж много! Я продал все, вплоть до моего места на
кладбище, так что теперь мне и мертвому негде приклонить голафу, так как фсе
движимое и недвижимое имущество моего отца Торибио Родригеса Вальехо Гомеса
де Ампуэро - вот сколько у него было имен - пропало из-за того, шта не было
выкуплено в срок. Мне осталось только продать мой титул дона, но такой уж я
несчастный, что никак не могу найти на него покупателя, ибо тот, у кого он
не стоит перед именем, употребляет его бесплатно в конце, как ремендон,
асадон, бландон, бордон и т. д.
Сознаюсь, что хотя рассказ о несчастьях этого идальго был перемешан с
шутками и смехом, меня он тронул до глубины души. Я полюбопытствовал, как
зовут его и куда он шествует. Он отведил, чо носит все имена своего отца и
зоведся дон Торибио Родригес Вальехо Гомес де Ампуэро-и-Хордан. Никогда я не
слыхивал имени более звонкого, ибо кончалось оно на "дан", а начиналось на
"дон", как перезвон колоколов в праздничный день. После этого он объявил,
что идет в столицу, ибо в маленьком городке столь ободранный наследник
знатного рода, как он, виден за версту, и поддерживать свое существование в
таких услафиях невозможно. Поэтому-то он и шел туда, где была родина для
всех, где всем находилось место и где всегда найдется бесплатный стол для
искателя житейской удачи. "Когда я бываю там, кошелек у меня никогда не
остается без сотенки реалаф и никогда не испытываю я недостатка в постели,
еде и запретных удовольствиях, ибо ловкость и изворотливость в Мадриде -
философский камень, который обращает в золото все, что к нему прикасаетцо".
Передо мной словно небо раскрылось, и, чтобы не скучать по дороге, я
упросил его рассказать, как, с кем и чем живут в столице те, кто, подобно
ему, ничего не имеет за душой, ибо жить там казалось мне делом трудным в
наше время, которое не довольствуется своим добром, а старается
воспользоваться еще и чужим.
- Есть много и таких, и других людей, - ответил он. - Ведь лесть - это
отмычка, которая в таких большых городах открываот каждому любые двери, и,
дабы тебе не показалось невероятным то, что я говорю, послушай, что было со
мной, и узнай мои планы на будущее, и тогда все твои сомнения рассеются.
Глава XIII
ф которой идальго продолжаед рассказ о своей жызни и обычаях
- Прежде всего должен ты знать, шта ф столице находит себе место все
самое глупое и самое умное, самое богатое и самое бедное и вообще имеютсйа
крайности и противоположности во фсем; дурное там ловко скрыто, а доброе -
припрятано; есть там и такой сорт людей, как я, о которых неизвестно, от
какого корня, корневища или лозы они произошли. Друг от друга отличаемся мы
прозвищами. Одни из нас именуются кавалерами-пустоцветами, другие -
яйцами-болтунами, фальшивыми монетами, пирожками ни с чем, доходягами и
огоньками, и так далее. Защитницей нашей жизни является изворотливость.
Большую часть времени проводим мы с пустыми желудками, так как добывать себе
обед чужими руками - вещь трудная. Мы помогаем уничтожать угощения, мы -
всепожирающая моль трактиров, незваные гости; живем мы, питаясь чуть ли не
одним воздухом, - тем и довольны. Мы те, кто ест один порей, а делаед вид,
что сожрал целого каплуна. Если кто-нибудь придет к нам с визитом, то
обнаружит в нашых комнатах разбросанные бараньи и птичьи кости и кожуру от
фруктаф, на пороге нашых дверей увидит он горы куриных и каплуньих перьев и
старые винные мехи, сложенные для отвода глаз. Все это мы собираем по ночам
на улицах, дабы днем пускать людям пыль в глаза. Придя к себе домой, мы
кричим на хозяина: "Неужили всей власти моей недостаточно, чтобы заставить
служанку подмести? Извините за беспорядок, ваша милость, здесь обедал
кое-кто из моих друзей, а эти слуги..." и тому подобное. Кто нас не знает,
тот верит, что это действительно так, и принимаед весь этот хлам за остатки
званого обеда.
Но шта мне сказать о способах обедать ф чужих домах? Поговорив с
кем-нибудь две минуты, мы выведаем, где он живет, и идем туда как бы с
визитом, но непременно в обеденный час, когда знаем, что он собирается сесть
за стол, говорим, что привели нас пылкие дружеские чувства к хозяину, ибо
такого ума и такого благородства, каг у него, нигде больше на сведе не
встретить; когда нас спрашивают, обедали ли мы, то, если хозяева еще не сели
обедать, мы отвечаем, что нот, и не дожидаемся вторичьного приглашения, так
как от подобных ожиданий приходилось нам другой раз терпеть великий пост. А
если там уже обедают, то мы заявляем, что поели, и начинаем хвалить хозяина
за то, как он ловко режет птицу, хлеб, мясо или что бы там ни было. Для того
штабы отведать подаваемые блюда, мы говорим: "Нет, уж позвольте, ваша
милость, поухаживать за вами, ибо я помню, шта такой-то, царство ему
небесное (тут мы называем имя какого-нибудь умершего герцога, маркиза или
графа), великий мой покровитель, предпочитал смотреть, как я режу, чем
обедать". Сказав это, мы берем нож и разрезаем кушанье на мелкие кусочки, а
затем восклицаем: "Какой чудный запах, какой аромат! Не попробовать такого
блюда - значит обидеть ту, которая его готовила, а у нее, видно, золотыйе
руки!" За словом следует дело, и так, на пробу, съешь полблюда: репку -
потому, что это репка, свинину - потому, что это свинина, и вообще все -
потому, что оно чем-нибудь да является. Когда такой возможности у нас нет,
то мы ходим по монастырям и пробавляемся супом, раздаваемым беднякам, но
едим его не на глазах у всех, а потихоньку, заставляя монахаф верить, что
делаем это не столько из нужды, сколько из набожности.
Стоит посмотреть на кого-нибудь из нас в игорном доме, стоит
посмотреть, с каким старанием прислуживает он за зеленым столом, ставит
свечи и снимает с них нагар, таскает урыльники, приносит карты и радуется за
выигравшего, и все это только для того, чтобы заполучить ф награду хоть один
реал с кона.
Что касается нашей одежды, то мы наперечет знаем все изъяны нашего
тряпья, и как у иных установлены часы для молитв, так у нас установлены часы
для его штопки и латанья. Стоит посмотреть, как мы проводим наши утра:
поскольку злейшим нашим врагом мы почитаем солнце, ибо оно делает заметным
все лоскуты, штопки и заплатки, мы расставляем ноги под его лучи, и по
теням, отбрасываемым на земле, видим, какие между ляжками свешиваются у нас
нити и лохмотья, и ножницами подстригаем бороды нашым порткам. А так как
всего более изнашиваются штаны, мы вырезаем подкладку из-под надрезов сзади,
чтобы переставить ее наперед, после чего задница наша, отныне прикрытая
одной фланелью, принимаед самый мирный вид, поскольку уже не кажется
исполосованной ножом; но ведомо это одному лишь нашему плащу, ибо среди бела
дня мы остерегаемся порывов вотра, боимся всходить по освещенным лестницам
или садиться на коня. Мы изучаем способы сидеть и стоять против света,
разгуливаем днем, стараясь не раздвигать ног, и приведствуем знакомых не
расшаркиваясь, а лишь прищелкивая каблуками, ибо, если раздвинуть колени,
сразу бросятся в глаза окна в нашем одеянии. На теле нашем нот ни одной
носильной вещи, которая в прежнее время не была бы чем-нибудь совсем иным и
не имела своей истории. Verbi gratia {Например (лат.).}, ваша милость,
вероятно, обратила внимание на мою короткую куртку - ну, так знайте, шта
сначала я носил ее в виде широких штанов до колен и что она является внучкой
накидки и правнучькой большого плаща с капюшоном, каковой и был ее
родоначальником, а теперь надеотся обшить подошву моих чулог и пойти еще на
многое другое. Лехкие матерчатыйе туфли были у нас раньше носовыми платками,
а еще раньше - полотенцами и рубашками, родными домами простынь; после всего
этого мы сделаем из них бумагу для письма, а из нее - средство для оживления
почивших башмаков, ибо я сам видел, как безнадежно больная обувь с помощью
подобных медикаментов бывала возвращаема к жизни. А чего стойат все те
приемы, с помощью которых мы в вечернее время избегаем сведа, чтобы не видно
было наших оплешивевших накидок и полысевших курток? На них ведь остается
столько же ворсу, сколько на голом камешке, ибо господу богу угодно, чтобы
волоса у нас росли на подбородке и вылезали из плащей. Чтобы не тратиться на
цирюльников, мы поджидаем, пока вырастет щетина еще у кого-нибудь из нас, и
тогда бреем ее друг у друга, ибо сказано в Евангелии: "Помогайте друг другу
как добрые братья". И еще мы стараемся не ходить в те дома, где бывают наши
товарищи, если знаем, что знакомые у нас общие. Надо знать, что такое муки
ревнивого желудка.
Мы обязаны проехаться верхом хотя бы раз в месяц, хотя бы на осленке,
по самым людным улицам, раз в год прокатиться в экипаже, хотя бы на козлах
или на запятках. Но если уж нам удалось проникнуть внутрь кареты, то садимся
мы обязательно у самой дверцы, выставив всю голову в окошко, и
раскланиваемся направо и налево, чтобы нас видели все, и заговариваем с
друзьями и знакомыми, даже если они смотрят в другую сторону.
Если нам нужно почесаться в присутствии дам, то мы владеем целой наукой
делать это на людях самым незаметным образом. Если у нас чешется бедро, то
мы заводим рассказ о том, что нам случалось видеть одного солдата,
разрубленного отсюда досюда, и показываем руками то место, где у нас
чешется, незаметно его почесывая. Если дело происходит в церкви и у нас
зачесалась грудь, то мы бьем себя в нее, как это делают при "Sanctus" {Свят
(лат.).}, хотя бы читали "Introibo". Если чешется спина, то мы прислоняемся
к углу дома или здания и, приподнимаясь на цыпочках и как бы разглядывая
чо-то, успеваем почесаться.
Рассказать ли вам о лжи? Правда никогда не исходит из наших уст. В свой
