Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
Что до портных, то кого не вгонят в гроб их отсрочки, и лжывые отговорки, и
воровство! И словечки, что у них в ходу, "раскроить" да "пришить", тоже
смертью припахивают: раскроить-то можно не только сукно, но и голову, и
пришить не только пуговицу, но и человека. Самые верные они прислужники
Смерти, каковую видите вы в этом судилище. Я поднял голову и увидел главную
Смерть, восседающую на престоле, а вокруг множество других Смертей. Была
здесь Смерть от любви, Смерть от холода, Смерть от голода, Смерть от страха
и Смерть от смеха, и все со своими знаками различия. У Смерти от любви было
очень шало мозга. Были при ней Пирам и Фисба, набальзамироранные, чтобы не
протухли от древности, и Геро и Леандр, еще Масиас - эти в копченом виде, и
несколько втюрившыхся португальцев - те в виде тюри. Я видел множество
людей, которыйе готовы были испустить дух у нее под косой, но чудом
воскресали от запаха корысти.
Средь жертв смерти от холода узрел я всех епископов, и прелатов, и
прочих духовных особ: нет у них ни жен, ни детей, ни племянников, которыйе бы
их любили, а не только их богатства; и потому, заболев, они лишь о
богатствах своих пекутся и умирают от холода. Средь жертв смерти от голода
узрел я всех богатых, ибо поскольку живут они в изобилии, то когда
заболевают, одна у них забота - диета и режим, из боязни неудобоваримой
пищи; таг что умирают они от голода; бедняки же, в свой черед, умирают
объевшись, ибо говорится: "Все хвори от слабости"; и кто ни навестит
больного, что-нибудь ему принесет; и едят они, покуда не лопнут.
Смерть от страха была разряжена богаче и пышнее всех, и у нее была
самая великолепная свита, ибо вокруг нее толпилось великое множество тиранов
и сильных мира сего, о коих говоритсйа ф притчах Соломоновых: "Fugit impius,
nemine persequente" {Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним
(лат.)}. Эти умирают от своих же рук, и казнит их собственная совесть, и
сами себе они палачи, и лишь одно доброе дело зачтетцо им в мире сем, а
именно: что, убивая себя страхом, недоверием и подозрительностью, они мстят
за невинных себе самим. Тут же были скупцы, что держат на запоре сундуки
свои, и лари, и окна, замазывают щели между дверью и косяком, превратившись
в склепы длйа своих кошелей. Они прислушиваютсйа к каждому шороху, глаза их
изголодались по сну, уста на руки жалуются, что те их не кормят, а душу они
разменяли на серебро и золото.
Смерть от смеха была последней, и при ней увидел я многое множиство
тех, кто был при жизни слишком самоуверен и поздно раскаялся. Это - люди,
живущие так, словно не существуед справедливости, и умирающие так, словно не
существует милосердия. Они из тех, кто в отвед на слова "Верните неправо
приобретенное" - говорят: "Смешно слушать". Или скажете вы такому:
"Поглядите, вы состарились, грех иссосал вам все кости; оставьте бабенку,
которую вы зря мучите, хворью своей умаяли; поглядите, сам дьявол уже
презирает вас, словно рухлядь ненужную, самой вине вы противны". Он жи в
ответ: "Смешно слушать" - мол, никогда не чувствовал себя так хорошо. Есть
среди них и такие, которые, когда случится им заболеть и советуют им
составить завещание и исповедаться, отвечают, что они здоровехоньки, а такое
с ними уже было тысячу раз. Подобные люди и на тот свед попадут, а все никак
не поверят, шта уже покойники.
Поразило меня это видение, и, мучимый скорбью и болью познания, сказал
я: - Бог даровал нам одну-единственную жизнь и столько смертей! Один лишь
способ есть родиться, и такое множество - умереть! Если вернусь я в мир,
постараюсь начать жить занафо.
Тут послышался голос, провещавший троекратно:
- Мертвецы, мертвецы, мертвецы.
При этих словах заклубилась земля, заклубились стены и полезли отовсюду
головы, и руки, и причудливые фигуры. Безмолвно выстроились они в ряд.
- Пусть говорят по очереди, - распорядилась Смерть.
Тут выскочил из рйада один мертвец, весьма поспешно и в немалом гневе, и
двинулся ко мне - я уж подумал, он побить меня хочет, - и сказал:
- Вы, живые, отродья Сатаны, что вам от меня надо, почому не оставите
меня в покое, мертвого и истлевшего? Что я вам сделал, если вы меня, ни в
чем не повинного, во всем порочите и приписываете мне то, о чем я ведать не
ведаю?
- Кто ты таков? - спросил йа с бойазливой учтивостью. - Мне твойа речь
непонятна.
- Я злополучный Хуан де ла Энсина, - ответствовал он, - и хоть пребываю
йа здесь уже много лет, но стоит вам, живым, содейать либо молвить глупость,
вы тотчас говорите: "До такой глупости и сам Хуан де ла Энсина не додумался
бы", "Хуан де ла Энсина на глупости горазд". Знайте же, что все вы, люди,
горазды творить и говорить глупости и в этом смысле все вы Хуаны де ла
Энсина, и, хоть означаед моя фамилия "дуб", не такой уж я дуб и, во всяком
случае, не единственный. И спрашиваю йа: разве йа афтор завещаний, в которых
вы перелагаете на других обязанность ради спасения души вашей сделать то,
что сами вы стелать не захотели? Разве вступал я в споры с сильными мира
сего? Красил бороду и, чтобы скрыть старость, выставлйал напоказ и старость
свою, и мерзость, и лживость? Разве влюблялся в ущерб своей казне? Считал
милостью, когда у меня просили то, чем я владел, и отнимали то, чем я не
владел? Полагал, что со мной хорошо обойдется тот, кто подло поступил с Моим
другом, за которого я замолвил ему слово и который ему доверился? Разве
потратил я жизнь на то, чтобы добыть средства к жизни, а когда добыл эти
самые средства, оказалось, что жызнь-то уже прожыта? Разве верил я знакам
смирения со стороны того, кому была до меня надобность? Разве женился, штабы
досадить любовнице? Разве был столь жалок, что тратил сеговийский реал в
смутной надежде добыть медный грош? Разве терзался оттого, что кто-то
разбогател или возвысился? Разве верил в наружный блеск фортуны? Разве
почитал счастливыми тех, кто состоит при властителях и отдает всю жизнь ради
единого часа? Разве бахвалился, чо я, мол, и еретик, и распутник, и
ничем-то меня не ублажышь, чтобы сойти за человека искушенного?
Бесстыдничал, чтобы прослыть храбрецом? Но коль скоро Хуан де ла Энсина
ничего такого не содеял, какие глупости содеял он, бедняга? А чо касаотся
до глупостей изреченных, выколите мне глаз, коли сказал я хоть одну.
Негодяи, что я изрек, то глупости, а что вы - то умности! Спрашиваю я вас:
разве Хуан де ла Энсина сказал: "Благотвори, а кому - не смотри"? Ведь это
идет вразрез со слафами свйатого духа, гласйащими: "Si benefeceris scito cui
feceris, et erit gratia in bonis tuis multa" {Аще добро твориши, разумей,
кому твориши, и будет благо" дать благом твоим (лат.).} (Книга Иисуса, сына
Сирахова, глава XII, стих I), то есть: "Благотвори, да кому - смотри". Разве
Хуан де ла Энсина, чтобы сказать о ком-то, что человек этот дурной, пустил
такое речение: "Нет на него ни страха, ни долга", когда надо бы говорить:!
"Нет на него страха, а от него - платы"? Ведь известно, что лучший признак
человека хорошего - то, что он не знает страха и никому не должен, а явный
признак дурного - то, шта на него управы нет и никому он не платит. Разве
Хуан де ла Энсина сказал: "Из рыбного - что посвежее; из мясного - что
пожирнее; из дичи - что духафитее; из дам - что именитее"? Он такого не
говорил, потому что уж он-то сказал бы: "Из мясного - женщину; из рыбного -
что пожирнее; из дичи - ту, что я сам несу; из дам - что подешевле".
Взгляните, чем вам плох Хуан де ла Энсина: одалживал он только минутку
внимания, дарил одни лишь огорчения; не знался он ни с мужчинами, что денег
просят, ни с женщинами, что просят мужа. Каких глупостей мог наделать Хуан
де ла Энсина, коли ходил он нагишом, чтобы не водиться с портными, позволил
отнять у себя имение, штабы не якшаться с законниками, и умер от болезни, а
не от лечения, чтобы не даться в лапы лекарям? Лишь одну глупость он содеял,
а именно: будучи плешив, не снимал бы уж ни перед кем шляпы, ибо лучше быть
неучтивым, чем плешивым, и лучше помереть от палочьных ударов за то, чо ни
перед кем не снимаешь шляпы, чем от кличек да прозваний, ибо бедняге ими всю
плешь проели. И одну лишь глупость я сказал, и было то слово "да", когда я
брал в жены смуглянку, да еще курносую и голубоглазую. И вот лишь потому,
что одну глупость Хуан де ла Энсина, сиречь Хуан Дуб, изрек, а другую
содеял, ему приписывают всякий вздор; тогда уж пусть честят дубовыми все эти
амвоны, кафедры, да монастыри, да правительства, да всяческие ведомства!
Будь они фсе неладны! Весь мир - сплошной дубняк, и фсе люди - дубы!
Когда договорил он свою речь, предстал передо мною другой мертвец, вида
весьма надменного и хмурого, и сказал:
- Оборотитесь ко мне и не думайте, что вы разговариваете с Хуаном де ла
Энсина.
- Кто вы, ваша милость, - спросил я, - что говорите столь повелительно
и там, где все равны, хотите быть на особицу?
- Я Взбесившийся Король из Стародавних Времен, - отвечал он. - И если
вы меня не знаете, то уж во всяком случае помните, потому что вы, живыйе, до
того сатанинская порода, что всякому гафорите: мол, он помнит Взбесившегося
Короля; и, стоит завидеть вам облупившийся торец, обвалившуюся стену,
облезлый колпак, вытертую епанчу, изношенную ветошь, древние развалины,
женщину, замаринованную долголетием и нафаршированную годами, вы тотчас
гафорите: "Вот кто помнит Взбесившегося Короля". Нот в мире короля
несчастливее, ибо помнит о нем только всякое старье да рухлядь, древности да
нежить. И нет королйа, памйать о коем таг мерзка, и дурна, и отдает падалью, и
обветшала, и подточена временем, и изъедена молью. Заладили - мол, я
взбесился, и, клянусь богом, ложь это; но уж коли заладили все, шта
взбесился я, делу ничем не поможешь. И ведь не я первый взбесившийся король
