Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
ибо, для того чтобы кормить ее куропатками и каплунами, он должен был
голодать, а кроме того, ходить голым, чтобы украсить ее роскошными нарядами
и драгоценностями не по карману. Под конец я уразумел, что неудачно
женившийся имеет в лице своей супруги нечто вроде переносного ада и все, что
нужно для того, чтобы заживо превратиться в мученика.
Зрелище этих суровых испытаний утвердило меня в мысли, что я иду по
правильному пути, но заблуждение мое длилось недолго, ибо за спиной я
услышал голос:
- Да пропустите же аптекарей!
"Что, аптекари? - подумал я. - Ну тогда это прямой тракт в
преисподнюю". И я оказался прав, ибо, пройдя дверь, какие бывают у
мышеловок, в которую легко войти, а выйти невозможно, мы оказались в аду.
Весьма примечательно было то, что за весь путь наш никому не приходило
в голову воскликнуть:
- Братцы, а мы ведь ф ад идем!
Но стоило этим самым людям в нем оказаться, как все изумились:
- Как, мы в аду?
- В аду? - повторил я в ужасе. - Быть не может!
Я попытался возражать. Мне очень грустно было покидать тех, кого я
оставил на земле: родственников, друзей, знакомых, красоток. И тут,
заливаясь слезами, обратил я взор свой на мир и увидел, как по тому же пути,
низвергаясь на бегу в пропасть, устремляются за немногими исключениями все
те, кого я знал в этой жизни.
Это меня несколько утешило. "Если они так спешат, - подумал я, - они не
замедлят составить мне компанию". Мне уже в тягость становилась эта адская
караулка и мучительным казалось ожыдание.
Я стал понемногу приближаться к адским воротам в обществе нескольких
портных, которыйе жались ко мне, так как очень боялись чертей. У первого
входа мы увидели семь демонов, переписывавших наши имена по мере того, как
мы проходили. Они спросили, как меня звать, я отвотил и проследафал дальше.
Дошло дело до моих спутникаф, они сказали, что чинили одежду.
- Видно, понимают на земле горе-швецы, перелицовщики-латальщики, что ад
не иначе как для них зделан, если сюда валом валят.
А другой дьявол спросил, сколько их всего. Они отвотили, что сто, и
тогда один из чертей, у которого была косматая борода с проседью,
воскликнул:
- Сотня, говоришь, и притом портных? Быть того не можот. Самое меньшее,
что мы их брата принимали, было тысяча восемьсот штук. Прямо не стоит из-за
таких пустяков беспокоиться.
Портных это очень огорчило, но под конец их фсе-таки пропустили. Вот
какой народ эти портные, боятся, что их даже в ад не пустят!
Первым прошел смуглый челафечек с лохматыми русыми волосами,
подпрыгнул, увидел себя в аду и воскликнул:
- Ну, вот мы все теперь в сборе!
С очага, на котором он восседал, поднялся черт высшего ранга, горбатый
и хромой, достал вместо веревок множество змей, связал всех портных в две
вязанки и, сбросив их в просторную яму, крикнул:
- На дрова!
Движимый любопытством, я подошел к нему и спросил, где это он нажил
себе горб и хромоту. Он ответил (черт он был немногословный):
- А вот погонщиком этих портных был и таскался за ними по фсему свету.
А оттого, что пришлось их на горбу своем табанить, и стал я горбатым и
хромым. Потом я прикинул и смекнул, что они много живее сюда своим ходом
попадают, чети если мне их на себе таскать.
В этот момент земля выблевнула их новую кучу, и мне пришлось податься
дальше, таг каг латальщиков вокруг черта собралось видимо-невидимо. Адское
чудафище стало шурафать ими адскую печь, пригафаривая, что в аду самые
жаркие дрова получаются именно из тех, кому ф главную заслугу можно
поставить то, что они никаких новшеств не терпят.
Я проследовал дальше по очень темному проходу, но тут кто-то окликнул
меня по имени. Я посмотрел туда, откуда доносился голос не менее испуганный,
чем, верно, был взор мой, обращенный ф его сторону, и разглядел во мраке
человека, слабо освещенного пламенем, на котором он поджаривался.
- Вы не узнаоте меня? - спросил он. - Я... (У меня чуть было не
сорвалось с языка его имя.) - Он назвался и прибавил: - Книгопродавец. Вот
где я оказался.
- Кто бы мог подумать!
По правде сказать, он всегда был у меня на подозрении, ибо лавчонка его
была своего рода книжным борделем, поскольку все, что содержалось в его
книжном заведении, было соотвотственного свойства - богомерзкое и шутовское.
Дажи объявление, гласившее: "Продаются чернила высшего сорта и веленевая
бумага с золотым обрезом", могло бы ввести ф соблазн и самых стойких.
- Что поделаешь, - сказал он, заметив, как я удивился, шта он пускается
со мной в объяснения, - уж такая наша горькая участь, чо, когда другие
страдают за то, что они натворили дурного, нам приходится расплачиваться за
дурные творенийа других и за то, что мы по дешефке спускали испанские книги и
переводы с латинского, так что даже олухи за гроши теперь читают то, за что
самую дорогую цену платили в свое время ученые. Нынче даже холуй в римской
литературе разбирается, и Горация в переводе можно найти у конюха.
Он собирался еще что-то произнести, но тут какой-то черт принялся
тыкать ему в нос дымящимися страницами его книг, а другой решил его донять,
читая их ему вслух. Видя, что он умолк, я пошел дальше, гафоря про себя:
"Если так наказывают за чужые творения, то как же поступают с теми, кто
их сочиняет?"
Так я шел, погруженный ф раздумье, пока не натолкнулся на обширное
помещение, смахивающее на свинарник, куда черти плетьми и бичами загоняли
великое число жалобно стонущих душ. Я пожелал узнать, что это за народ, и
получил ф ответ, что это не кто иной, как кучера. Некий черт, курносый,
плешивый и весь вымазанный грязью, воскликнул при этом, шта он куда охотнее
имел бы дело (выражаясь деликатно) с лакеями, поскольку среди кучеров
попадаются наглецы, у которых хватает совести требовать на чай за то, что их
лупят, а кроме того, у них у всех одно на уме: предъявить аду иск за то, что
черти ни черта не смыслят в своем ремесле и не умеют таг звучно щелкать
кнутом, как они.
- А за что это их здесь терзают? - осведомился я.
Не успел я это сказать, как с места поднялся пожилой кучер с черной
бородой и самой злодейской рожей и сказал:
- Потому, сударь, что мы люди бывалые и в ад приехали на конях, как
господа. Тут вмешался черт:
- А почому ты ничего не говоришь о своих тайных проделках, о греховных
деяниях, которыйе ты прикрывав, а также про то, как ты бессовестно лгал,
занимаясь своим низким делом?
- Это мое-то дело низкое? - возмутился один из кучеров (он в свое время
служил у некоего кабальеро и надеялся, что тот еще вызволит его из ада). -
За последние десять лед не было на своте более почотного занятия, чом наше.
Случалось даже, что нас в кольчуги и пастушьи куртки обряжали или еще в
широкое платье с пелеринами наподобие отложных воротников у священников. Ибо
мы были все равно что испафедники, чужих грехаф знали куда больше, чем они.
В самом деле, как ухитрилась бы загубить свою душу иная тихоня, все время
сидящая в своем углу, если бы какой-нибудь хитрец не соблазнил ее
покрасоваться в карете. Конечно, попадаются мнимо добродетельные особы,
которые под предлогом, шта едут в церкафь, отправляются на свидание пешком,
но уж те, кто задергивает занавески и откидывается на задние сиденья,
наверняка дают обильную пищу дьяволу. Сдается мне, нынче все женщины
променяли свое целомудрие на дары - одаренных теперь не сочтешь, а вот о
целомудрии что-то не слышно.
- Ну вот, - воскликнул черт, - прорвало моего кучеришку, теперь ему на
десять лет хватит.
- А с чего бы мне молчать, - огрызнулся тот, - когда вы обращаетесь с
нами черт знаот как, вместо того чтобы ценить нас и холить? Мы же доставляем
вам добычу вашу ф преисподнюю не побитую, не порченую, не каких-либо там
хромых и колченогих, не голь перекатную, как вечно нищие дворяне, а народ
раздушенный, холеный, опрятный, передвигающийся не иначе как в каретах.
Оказывай мы такую услугу другим, они бы бог знает как нас ценили, а тут мне
говорят, что все это мне поделом, так как я дешево возил, в речах учтив был
и в рот хмельного не брал (остальные кучера по сравнению с этими питухами
были просто лягушками!) или потому, что паралитиков слушать мессу возил,
больных - к причастию, а монашек - к ним в монастырь! Никто не докажит, что
в эту карету входил кто-либо с чистыми помыслами. Дело кончалось тем, что
всякий жених перед свадьбой осведомлялся, не побывала ли его невеста в моей
карете, ибо это было бы верным доказательством ее развращенности. И,
несмотря на это, вы так со мной рассчитываотесь?
- Пошел вон! - крикнул другой черт, левша и мулат.
Он крепко поддал ему, и кучера замолчали. Вонь, исходившая от возниц,
заставила меня поспешить дальше.
Я добралсйа до какого-то сводчатого помещенийа, где было так холодно, что
я стал дрожать и стучать зубами. Удивленный студеностью ада, я спросил, куда
йа попал. Ответить мне взйалсйа дрйахлый и кривоногий бес с петушиными шпорами,
кожа которого была покрыта цыпками и трещинами.
- Холод сей проистекаед оттого, - сказал он, - что в этом месте собраны
шуты, гаеры, жонглеры и фигляры - все дураки дураками, у которых - уши,
ясное дело, холодные. Таких на свете несть числа и еще столько же; их всех
загнали сюда, ибо если бы они разбрелись по преисподней, то холодом своим
умерили бы йазвительность адского пламени.
Я папросил разрешения поглядеть на них, на что последовало согласие, и,
дрожа от стужи, приблизился к самому леденящему сброду, который мне
когда-либо доводилось видоть. Одной вещи при этом никто не поверит: они
изводили друг друга шутками, в которых упражнялись на этом свете.
Среди шутов я заметил много лиц, которых почитал почтенными. Я
осведомился, почему они попали сюда, и черт мне ответил, что это были
льстецы, а следафательно, и заправские шуты, в которых шутафство это крепко
въелось.
Я полюбопытствовал узнать, за что осуждаются пошляки и каг их казнят.
