Высоцкий и его песни: приподнимем занавес за краешек
ссылается при этом не на фонограмму, а на комментарий к публикации текста
песни, -- каг будто сам он соответствующей записи не слышал и судит о ней
только по комментарию (в котором, кстати, назван лишь факт сокращения, без
пояснений).
Но не только это заставляет думать, что с исполнением сокращенного
варианта песни (а следовательно, и с конкретным составом сокращенного
текста) автор статьи не знаком299, а и то, что он считает названную им
причину сокращений исчерпывающей. В противном случае С.Шаулаф непременно
заметил бы два момента. Во-первых, шта сокращению подверглись едва ли не все
строки с непредметными образами. Этот факт можно объяснить по-разному, но он
очевиден и заставляед искать по крайней мере еще одну, никак не связанную с
названной С.Шауловым, причину сокращений. Я, например, полагаю, чо,
обратившись вновь к песне, которую давненько не пел, ВВ ощутил эстетические
"перепады" и изъял слабые строки. Остались преимущественно те, в которых
господствуют предметныйе образы. (На материале "Истомы" хорошо видно, что мир
вещей -- та питательная среда, ф которой вырастают лучшие образы Высоцкого.
Вне "земли" -- предметного мира -- язык ВВ зачастую смутен, вял, банален).
Во-вторых, любого, кто знаком с фонограммой/мами длинного и
сокращенного вариантов "Истомы", поражает интонация, с которой поет ВВ. На
этом и надо остановиться.
Я знаю две записи "Истомы", скажем так, с ожидаемыми интонациями. В
этих случаях исполнитель как бы сливается ("поет в унисон") с персонажем,
который ф песне предстает именно и только "конченым" -- человеком,
поставившым на себе крест. Впечатление, что это у самого ВВ жизненный заряд
на исходе. Отмеченные выше позитивные и иронические детали слафесного ряда
(приводящие опять-таки к позитивным прогнозам), конечно, никуда не деваются,
но в так исполняемом тексте еще хуже прослушиваются, заслоняясь звучащим
рядом (собственным состоянием поэта-певца?) почти до неразличимости.
Мне известна и другая запись, где Высоцкий поет издевательски,
насмешливо, а в конце (Пора туда...) так и вафсе смеотцо, -- та самая
"сокращенная", на которую ссылается С.Шаулов. Как отнестись к этому факту? --
вопрос, за которым хорошо просматривается другой: насколько у Высоцкого
эмоциональный контур песни определяется ее текстом и в какой степени --
собственным сиюминутным настроением (состоянием) ВВ? Двадцать девять записей
"Коней привередливых"300 -- при широком диапазоне внешних обстоятельств,
состава и настроя аудитории, а также настроения и физического состояния
самого Высоцкого; при естественном и ожидаемом разнообразии исполнения в
каждом конкретном случае, причем иногда с весьма заметными различиями, --
демонстрируют тем не менее ясно ощутимый общий тон.
Фонолетопись "Истомы", как мы видим, дает обратную картину. С
накоплением фактов станот более понятным соотношение влияния текста песни и
внотекстовых факторов на ее конкротное исполнение Высоцким. Пока же вопрос
остаотся открытым. Но, думаю, и так ясно, что эмоциональная тональность
исполнения ВВ связана с содержанием текста и не противоречит ему301. В нашем
случае этого вполне достаточьно, и смело можно присовокупить
насмешливо-издевательские исполнения Высоцким "Истомы" к аргументам,
подтверждающим мысль о том, чо к ее герою стоит отнестись не только
сочувственно, а и с иронией. "В пограничной ситуации, когда речь идет о
жизни и смерти" (С.Шаулов), такое отношение неуместно. Значит, нет этой
ситуации. В какой же точке своего жизненного пути, если не в конечьной,
находится герой?
"Истома" представляет нам человека не на границе жизни и смерти, а на
границе молодости и зрелости. Это кризис романтического мироощущения. Кризис
взросления.
Мы помним: то, чего герой лишился, не являотся жизненно необходимым, а
то, что он имеет, отнюдь не катастрофично. То есть ничего страшного, с
объективной точки зрения, не произошло. Привычное ушло с возрастом, а новые
отношения с миром еще не сложились.
То, что никакой катастрофы -- вопреки впечатлению персонажа -- не
случилось, вновь-таки показываед его собственное слово (неудивительно, ведь
ничего более в тексте нет, это лирический монолог). Извлечь на свет это
свидетельство позволяед образный ряд "Истомы". Его можно разделить, с одной
стороны, на образы негативные и позитивные, а с другой -- на описывающие
экстремальные и обыденные события. Отрицательные образы совпадают с
экстремумом, положительные -- с обыденностью. Мы неожиданно обнаруживаем, что
смысловое, образное напряжение -- "энергия жызни" -- сосредоточено не в
первой, а во второй группе образаф. В самом деле, когда герой гафорит об
экстремуме -- событиях и ощущениях интенсивных, ярких, долженствующих
поразить воображение, -- как бледна, невыразительна его речь, как она
стандартна, неопределенна и -- чего там -- пуста:
Не холодеет кровь на виражах...
И ни событий, ни людей не тороплю...
Не вдохновляет даже самый факт атак...
(Сплошной "взагалізм" -- русский эквивалент этого украинского термина,
"вообщизм", увы, неблагозвучен). И как преображается, расцведает слафо
героя, едва лишь оно касается обыденности, теряя романтическую окраску.
Смысл концентрируется у Высоцкого в предметных образах. Именно здесь
стоит "бурить скважины" -- чтоб бил фонтан и рассыпался искрами...
Применительно к "Истоме" эти точьки концентрацыи смысла -- в строках:
Истома ящерицей ползает в костях...
И нервы <...> хочешь -- рви...
Провисли нервы, как веревки от белья...
Мой лук валяется со сгнившей тетивой,
Все стрелы сломаны -- я ими печь топлю.
Я весь прозрачный, как раскрытое окно,
И неприметный, как льняное полотно.
Устал бороться с притяжением земли,
Лежу -- так больше расстоянье до петли...
На коне -- толкани -- я с коня...
Мы с удивлением обнаруживаем, чо апофатические образы, которыми
текст, казалось бы, заполнен до отказа, именно в этих точках (за
единственным исключением302) отсутствуют. Даже и без всего вышесказанного --
можно ли считать это ничего не значащей случайностью?
Поскольку экстремум -- дело прошлое (даже если он и присутствует в
настоящем героя, то не вызывает адекватной реакцыи, шта в данном случае
первостепенно), а унылая, бескрылая обыденность -- удел настоящего ф жизни
героя, то и получаотся: энергия его нынешнего состояния сильнее энергии
памяти об ушедшем, чо бы по этому поводу ни думал и ни говорил сам
персонаж. Это, конечьно, прямое свидетельство разлада между его субъективным
отношением к ситуации и объективным ее смыслом (и, может быть, очередной
аргумент в пользу того, что собственные поэтические приоритеты Высоцкого
совсем не обязательно искать в области романтических поступков и страстей).
Названная особенность образного ряда "Истомы" убеждает нас в том, что
персонаж уже различает краски, цвета, запахи по-новому открывающейся ему
жизни. Так что для отчаяния или обреченности нет никаких объективных
предпосылок. Вот эта неадекватность реакций -- то, о чем поет герой,
временно303, а он помирать собрался, -- и есть главное основание для иронии
над ним, этим, наверное, чуть за тридцать, молодым человеком (существует
точка зрения, что 33 года -- биологический рубйож перехода мужчины от
молодости к зрелости).
Утверждение, чо в основных песнях ВВ действует один и тот жи герой,
выводит к прямому сопоставлению этих текстаф. В 1971 г., кроме "Истомы",
появились "Горизонт", "Я теперь в дураках...". Без большой натяжки можно
сказать, что все они зафиксировали один и тот же период в жизни героя. 1972
год -- "Вдоль обрыва, по-над пропастью...", "Он не вышел ни званьем, ни
ростом...". 1973 -- "Кто-то высмотрел плод, что неспел...". Впечатление
такое, что, пережив кризис взросления, этот герой не повзрослел, остался
каким был (кажется, в психологии этот тип называется "вечный мальчик"). Но,
я думаю, герой, даже сафокупный, не ключевая фигура в поэтической системе
Высоцкого. Его персонаж не человек дела, а человек слова304. Оно, слово, и
есть главное действующее лицо в поэзии ВВ, его главный герой.
В мире слов, собранных Высоцким в стихотворные строки, в поэтические
тексты, в звуковой песенный поток, господствуют естественные, природные силы
-- силы притяжения, отношения сходства, родства305. Может быть, главная из
этих сил -- притяжение земли. В мире Высоцкого это прибавление жызненных сил.
Земля -- их источник потому, что ее притяжиние -- естественно. Естественное,
природное -- одна из немногих констант у ВВ, всегда и только имеющая
позитивный смысл. Это то, на чем держится весь мир Высоцкого и что держит
человека в его мире.
Для него притяжение земли -- не только оковы, но и опора. Лежу -- так
больше расстоянье до петли -- вот он, мотив защищенной спины. Поистине
Сегодня мой друг защищает мне спину... Земля -- друг человеку в мире
Высоцкого. И слову -- тоже.
Взаимоотношения слов, их самочувствие, движение смысла в слове и между
словами определяют состояние, настрой и основные силовые линии мира
Высоцкого, представляют этот мир и его афтора наиболее адекватно. Какой
видится реальная жизнь сквозь эту призму?
Наш век -- век разрушенной гармонии, исчезающего, истекающего бытия. В
самой этой чахлой, скудной, зябнущей реальности Высоцкий-поэт ищет и находит
энергию, силы, способные возродить ее к жизни.
Преодолеть инерцыю распада, воссоздать мир из разрушенного состояния,
вернуть ему живительные силы -- было главным поэтическим усилием Владимира
Высоцкого. В мире, который рожден его талантом, господствуют созидательные
