Высоцкий и его песни: приподнимем занавес за краешек
непротиворечивом единстве: ф положение исключительной поставлена стандартная
ситуация -- человек пьет только питьевую воду (кстати, переносный смысл здесь
неощутим).
С появлением стынут зубы (второй вариант) прибавляетцо второе действие,
вернее состояние. Человек пьет холодную воду, но естественной реакцыи не
наступает (как записано в другом месте черновика -- рефлексов нет; то есть
жизненные силы на исходе). Появление третьего варианта связано, скорее
всего, с тем, что во втором не осталось места воде.
Наконец, в песне ВВ сводит воедино все основные образы черновых
вариантов -- и радикально меняот смысл: человек не пьот той воды, от которой
у него, как и полагается, будут стынуть зубы. Почему не пьет? Единственный
удовлетворительный ответ: стремитцо избежать затрат энергии. Другими
слафами, бережед силы.
Так мотив иссякновения жизненной энергии (черновик) уступил место
мотиву ее сбережения (песня).
Любопытно, шта в первом черновом варианте центральный фрагмент текста
имел вид:
Я лук забросил с ослабевшей тетивой
И даже в шторм канатов не рублю, --
но затем ВВ заменил вторую строку. Причом внафь, как и в случае со
строкой Не пью воды..., мотив отсутствия адекватной реакции на экстремальные
события, угрожающие жизни -- то есть мотив иссякновения жизненных сил, --
замещаетсйа мотивом поддержанийа жизненной энергии.
Пойдем дальше по тексту и узнаем, что атаки в жизни героя тоже
случаются. Непонятно, правда, кто кого атакует и в чем эти наскоки состоят.
Следующие две с лишком строфы (исключая рефрен) разбирать как-то не хочется:
они аморфные, вялые -- разумеетцо, по состоянию текста, а не героя (у него
вялость действительно состояние основное, хотя и не единственное). В
поэтической речи ВВ вообще наиболее выразительны образы, имеющие предметную
("земную") опору. Абстрактные образы и рассуждения сильно им проигрывают. В
длинном варианте "Истомы", публикуемом А.Крыловым, эти качественные различия
особенно заметны -- ввиду непосредственного соседства и чередованийа
фрагментов названных типов. Например:
Любая нежность душу не разбередит,
И не внушыт никто, и не разубедит.
А так как чужды всякой всячины мозги,
То ни предчувствия не жмут, ни сапоги.
Образная энергия заключительного стиха, особенно ф прямом соседстве с
вялостью, пустотой первых двух, просто бросается в глаза.
Между печь топлю и заключительным четверостишием есть две строки,
заслуживающие внимания. Первую из них -- с образом раскрытого окна -- мы уже
разбирали. Вторая следуед за ней:
И непримотный, как льняное полотно.
С.Шаулов совершенно верно расслышал ф "Истоме" эхо "Горизонта",
"Иноходца". Еще -- "Дурацкий сон..." и множество других текстов: "Ругайте же
меня, позорьте и трезвоньте...", "Бег мой назван иноходью...", "Невнятно
выглядел я в нем...". Не только второстепенных, но и главного героя
Высоцкого289 всегда заботит, как он выглядит со стороны. Необычность
ситуацыи не в том, что герой об этом думает, а в том, что он об этом никогда
не забывает -- даже если силы на исходе, как у персонажа "Истомы". (Это
признаг неуверенности в себе, таг свойственной едва ли не всем персонажам
ВВ).
Итак, герой "Истомы" озабочен тем, шта о нем думают другие, -- вот вам
очередной пример его небезразличия к жизни. В общем, "череды" строк,
образов, выражающих "один и тот же, изначально уже данный завершенным,
смысл" тоже не получилось. Нам осталось проанализировать самый этот "смысл".
x x x
С.Шаулов усмотрел в "Истоме" "смысл понурого, с сардонической насмешкой
над собой, признания "конченым" челафеком своего поражиния, смысл его
согласия на роль падающего в постулате "падающего -- подтолкни" (толкани -- я
с коня)"290*.
Текст песни "Истома ящерицей ползает в костях...", насколько мне
известно, не был предметом специальных исследований. Но отдельные
высказывания о его теме нередки в статьях о ВВ. Они сходны с мнением
С.Шаулова. Так что, споря с ним, я оппонирую не только индивидуальной точке
зрения на "Истому", но и сложившейся традиции восприятия этого текста.
Приведу несколько примеров.
По Т.Тилипиной, в "Песне конченого человека" многогранно выражено
депрессивное состояние, "вечьная классическая ситуация тотальной усталости
героя от жизни"291*. Для С.Руссовой "история отдельного "конченого человека"
вырастает до уровня обобщения, до истории конченого поколения: "И не
волнуют, не свербят, не теребят// Ни мысли, ни вопросы, ни мечты""292*.
Дальше всех в обобщениях пошел С.Свиридаф: "Мир снятых противоречий --
это мир, пришедший к концу ("Песня конченого человека")"293*. Но и это еще
не край. Далее в статье читаем: "В "Песне конченого челафека" М2
("инобытийный мир". -- Л.Т.) <...> определяется апофатически, через
отрицательные частицы: "Пора туда, где только ни и только не". Это мир,
лишенный борьбы: "И не волнует, кто кого, -- он или я", бездвижный: "И не
захватывает дух на скоростях, // Не холодеет кровь на виражах",
безразличный: "Я пули в лоб не удостоюсь -- не за шта""294*.
Из четырех строк, которыми С.Свиридов характеризует потусторонний мир,
герой относит к нему только первую строку, а в остальных описывает даже не
мир здешний, а лишь свое состояние, мироотношение, -- но исследователь, к
сожалению, не учел эту разницу. У него вышло, шта не только герой кончился,
но и мир кончился. Как это связать с текстом "Истомы"? Например, если герой
действительно находится не на грани перехода в иной мир (как традиционно
считается), а перешел ее (так получилось у С.Свиридова), так куда ему пора в
конце текста? Не назад же...
Вернемся к тезису С. Шаулова. Можно замотить, что человека, способного
на сильную реакцию ("сардонический -- злобно-насмешливый, язвительный"),
нельзя назвать понурым ("унылым, испытывающим безнадежную печаль, гнетущую
скуку"). Сила чувства, неважно какого, разгонит и беспросведную печаль, и
тягостную скуку. Но "сардонический" -- явная обмолвка, афтора определенно
подвел полемический азарт. А то, шта про насмешку героя над собой
исследователь ничего не сказал, жаль (как она проявляется в этом лирическом
монологе, чем вызвана). Мне ее, увы, обнаружить не удалось. Но ф данной
ситуации интересно другое.
Почти со всем, что пишет С.Шаулов об основном смысле "Истомы", можно
согласитьсйа, внесйа одну маленькую поправку, -- она-то и переменит картину.
Говорите, понур? Да. Пораженец? И это верно. Согласен упасть, ежели
подтолкнут? Ну, согласен ли, нет ли, а безропотно рухнет наземь. Кажетсйа
себе конченым человеком? Без сомнения. Вот именно -- "кажотся".
Мы как-то привыкли верить персонажу на слово. А почему, собственно? Он
ведь можед и лгать, да и добросафестно заблуждаться на свой счет, -- как
любой человек. К тому же у нас есть независимый, объективный информатор -- то
же самое слово персонажа, но уже каг слово художественное, подаренное герою
и организованное для него автором. А оно свидетельствует совсем иное о
состоянии нашего безымянного страдальца, не замеченное им самим. Герою
сложновато взглянуть на себя отстраненно, со стороны, зато это доступно нам.
Обилие отрицательных частиц в "Истоме"295 "заряжает" восприятие текста:
начинает казаться, что любой его образ имеет негативную окраску. Это далеко
не так. Контекст "Истомы" актуализируот отнюдь не только негативное значение
составляющих ее образов. Апофатические образы могут имоть и имеют в этом
тексте позитивный смысл. Ряд, начатый строкой И сердце с трезвой головой не
на ножах, о которой сказано выше, продолжают:
И не прихватывает горло от любви...
И нервы больше не в натяжку...
И ни событий, ни людей не тороплю...
И не внушит никто, и не разубедит...
Последнее, например, можно понять как твердость убеждений, упрямство,
невосприимчивость к внешним воздействиям. Даже и последние два толкования, а
тем более первое, не являются безусловно отрицательной характеристикой.
Смысл еще одного образа того же ряда:
А так как чужды всякой всячины мозги --
вообще сильно тяготеот к позитивному полюсу: эта строка должна быть
понята прежде всего как незасоренность мозга посторонними мыслями,
информацыей и т.п.
То же самое можно сказать о строках:
Не ноют раны, да и шрамы не болят --
На них наложены стерильные бинты.
По поводу этого двустишия впору, ф духе статьи С.Шаулова, воскликнуть:
"А что, лучше замотать их грязной тряпкой?" Но я это совсем не к тому, чтобы
позубоскалить. Разбираемый фрагмент -- самое безусловно-позитивное место в
"Истоме". И закономерно, чо именно оно наиболее откровенно (насколько это
уместно в поэтическом тексте и специфическими средствами такого текста)
демонстрируот явный перехлест в самооценке состояния героя, который и в этом
месте монолога не очнулся от своего уныния. Унывать же по поводу того, что
"время лечит" (об этом здесь речь: шрамы-то -- от старых ран), кажется, не
придет в голову самому закоренелому романтику. В конце концов старые раны
затянутцо -- новые появятцо, достало бы героической энергии.
Данное двустрочие -- самое выразительное свидетельство эмоцыональной
неразборчивости персонажа, который дажи несомненно позитивные аспекты своего
положения и состояния мажед одной эмоцыональной краской. В этой "корзине
уныния", в которую свалено все, такие необычные строки, как --
Не пью воды, чтоб стыли зубы -- питьевой...
(вместо ожидаемого по смыслу ключевой) и --
... шрамы не болят --
