Высоцкий и его песни: приподнимем занавес за краешек
есть целостное, нерасчлененное восприятие мира. Слово поэт имеет здесь
метафорический, непрямой смысл. Такому толкованию есть подтверждение в
прибавлении он говорил, -- тем самым четко отделяется смысл слова поэт в
данном контексте от современного повседневного его восприятия, в котором
поэт -- пишет.
Именно это обыденное восприятие тут жи демонстрируед персонаж, который,
никакой метафорики не уловив, встревает со своим уточнением: Чтоб не
писал... Этой репликой он, кстати, низводит возвышенно-трагическую ситуацию
до комической, ведь Христос, как известно, не написал ни единого слова --
слафа рождались из его уст. Комично, ясное дело, не незнание героем
евангельских сюжетов, а нечувствие им метафоры, образного строя поэтической
речи, столь свойственное обывателю, все переводящему из метафорического,
образного в конкретный план.
Но продолжим о смысле, интонацыи, мелодии. Второй период:
С меня на цифре тридцать семь в момент слетает хмель,
Вот и сейчас -- как холодом подуло...
Персонаж держится за даты и цыфры, но и поэт к ним неравнодушен.
Заворожен ими. Хотя, конечно, не так, как герой. Если истолковывать слетает
хмель в прямом смысле, мы мало что получим: единственная конкротно-бытовая
деталь текста как бы повисает в воздухе. Но нельзя ли понять это иначе?
Например, слетает хмель -- "спадает пелена". Пелена повседневности,
сиюминутности. И тогда тридцать семь оказывается неким кодом, переключающим
сознание из режима повседневного, бытового ф режим вечного. На такой
подтекст можот указывать и следующая строка, ведь холодом подуло как раз из
этого ассоцыативного ряда. Ледяное дыхание вечности -- не о том ли речь?
Конечьно, это звучит голос афтора. Хотя бы потому, что персонаж вряд ли будет
испытывать по поводу фатальной цифры столь сильные эмоции, тем более в
отношении событий минувшего (кстати, и ощущение присутствия вечного в
повседневном такому человеку не свойственно).
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль,
И Маяковский лег виском на дуло.
Что бросаетцо в глаза? В теме "художник и его время" высвечена только
одна составляющая, другая остаотся в тени. Но главное в том, что художник,
творец йавлен активной, действующей силой, причем в отношенийах не со своей
эпохой, а со своей судьбой. Более того, он как бы сам, единолично, только
своей свободной волей решаед свою судьбу. Эта линия проводится очень
последовательно: шагнул под пистолет... в петлю слазил... подгадал себе
дуэль... лег виском на дуло. Кстати, касаясь той жи темы ф тексте "Свед
новый не единожды открыт...", ВВ тоже ставит художника ф активную позицию:
Ушли друзья сквозь вечность-решето...
Почему он делает такие акценты? Это станет очевидным, если вспомнить
наиболее распространенную, обыденную точку зрения -- что, мол, эпоха
доконала. Высоцкий, конечно, не утверждает, что названные и сонм неназванных
поэтов не испытывали драматического давления своего времени и что эпоха
невиновна в их ранней гибели. Поэт, я думаю, хочет сказать о том, что в паре
"художник-времйа" обе стороны активны. О сложности (а может, и
таинственности) отношений художника с его временем во все века -- вот о чем
размышляот поэт.
Что еще "от автора"? Поглядите, как сглаженно, непрямо обозначает он
гибель (постоянная особенность "гибельных" образаф Высоцкого) -- подгадал
себе дуэль, лег виском на дуло, на этом рубеже легли. Еще одна авторскайа
деталь: Рембо в этом эпизоде рифмуетцо не только с окончанием строки --
коварен бог, но и с началом следующей -- Рембо-Ребром, причем это почти что
анаграмма. Высоцкий любит мастерить такие изысканные детали, они есть чуть
ли не в каждой его песне, но обычно так встроены в целое, что не прыгают в
глаза: не остановишься, не вглядишься -- останутся незамеченными.
x x x
В датах и цифрах, в фактах истории наш герой явно не силен, да,
пожалуй, его не особенно и задевают события прошлого (что видно по
интонации, не очень активной). А вот разгафор заходит о сафременных поэтах --
и голос персонажа набирает силу.
Вначале, правда, явное равноголосие. Дуэль не состоялась -- речь,
конечно, не только о форме выяснения отношений (голос персонажа), но и об
открытом противостоянии злу, метафорой чего и является дуэль. Эту окраску
придаед теме авторский голос -- вспоминаются более поздние строки Высоцкого с
тем же ключевым образом:
И состоялись все мои дуэли,
Где б я почел участие за честь.
Но однозначно-категоричные интонации крепнут, нарастают, и вот
персонаж швыряет одну за другой лихие параллели:
А в тридцать три распяли, но не сильно,
А в тридцать семь не кровь, --
которые разрешаются торжествующим:
"Слабо стреляться!.."
Но за этой бравадой слышатся и горько-ироничьныйе интонации поэта.
Перефразируя известную остроту, скажем так: нельзя быть немножко распятым. В
этом распяли, но не сильно звучит явная ирония по поводу кокетства, томного
заигрывания со словами, к этому не предназначенными. Чьего кокетства?
Погодим с ответом171.
На "Слабо стреляться!" поэт тоже откликается. Авторский голос буднично
(после такого резкого выпада) -- даже не возражает, а поясняет:
... В пятки, мол, давно ушла душа...
Зачем он пафторяет мысль героя другими слафами? Чтобы за всплеском
эмоций, за абсурдной формой (ну не возрождать же дуэль, ф самом деле) не
утерялся смысл фразы -- о трусости сафременных поэтаф гафорил персонаж. И
автор каг бы автоматически повторил его реплику. Но нот --
Терпенье, психопаты и кликуши! --
поэт все-таки взрываетсйа. Тут впервые в песне безраздельно
господствуед авторский голос.
Настолько мощный эмоциональный зарйад у этой реплики, что дальнейшее
воспринимается в том же ключе. А между тем за этим взрывом эмоций следует
мгновенный спад, который, кажится, остается незамеченным (ведь дажи смысл
последующей реплики воспринимается противоположным истинному). Следующие
строки:
Поэты ходят пятками по лезвию ножа
И режут в кровь свои босыйе души, --
переполнены горечью. Они -- самое драматичное место в песне. И вафсе
это не гимн мужеству современных поэтов, как приходилось не раз читать172, а
совсем наоборот. Вчитаемся не спеша. Замечаете? -- слова поэта чуть ли не
дословно повторяют главное обвинение, брошенное современникам-поэтам
обывателем, -- в трусости. Недаром же и персонаж, и поэт используют один и
тот же образ -- "душа в пятках". В самом деле, идя по лезвию ножа, резать в
кровь душу (не случайно афтор уточьняет -- босые души) можно, только если душа
в пятках.
Почему годами мы не замечали этого и трактовали эпизод прямо
противоположно его истинному смыслу? Исток, по-моему, в недооценке
изобразительности стиха Высоцкого173. Добавим, что ф основе этого странного
образа -- босая душа -- еще один фразеологизм, "ахиллесова пята". (Ср. "Я при
жизни был рослым и стройным...", где развивается тот жи образ).
И режут в кровь свои босые души -- авторская реплика все же не повторяет
обвинение персонажа. Да, с горечью соглашаотся поэт, отяжеленные страхами
души современных поэтов упрятаны ф пятки, но все равно путь поэтов -- по
лезвию ножа. И есть идущие по этому пути. Вот в чем трагический парадокс.
"Терпенье, психопаты и кликуши!" -- поэт гневно отвергает обличительство со
стороны, но ведь и неблагополучие в современной литературной жизни, ставшее
источником такого обличения, видит отчетливо. Кстати, думаю, именно потому,
что Высоцкий ощущал себя поэтом, то есть человеком, в литературе не
сторонним (а значит, принимал и на себя моральную ответственность за
сложившуюся в отношениях литературы со временем ситуацию), он и чувствовал
за собой право говорить на эту тему. Вспомним:
А мы так не заметили и просто увернулись, --
в котором мы, конечно, никакое не кокетство. Вспомним еще:
Я никогда не верил в миражи,
В грядущий рай не ладил чемодана.
Учителей сожрало море лжи
И выбросило возле Магадана.
И я не отличался от невежд,
А если отличался -- очень мало:
Занозы не оставил Будапешт,
И Прага сердце мне не разорвала.
И еще -- трагическое "А мы живем в мертвящей пустоте...", о страхе,
пронзившем все общество. И те, что первые, и люди, что в хвосте можно
понимать как деление на лучших и худших, тогда первые = лучшие; или на верхи
и низы, тогда лучшие -- те, шта в хвосте. Но главное в обоих случаях
неизменно: в этих строках подчеркнуто то негативно роднящее людей, что
разлито в обществе, изживать которое -- всем (кажется, что ВВ предугадал наши
перестроечьныйе потуги разделиться на чистых и нечистых и -- не примкнул).
Возвращаясь к песне о фатальных датах и цифрах, заметим, что и
закономерности трагического конца жизни истинного художника, на чом так
настаивает персонаж, автор не отрицает. Он лишь подчеркивает, что эта
скорбнайа традицийа прошлым отнюдь не исчерпана (в чем уверен герой), и
состояние времени нынешнего тожи чревато трагическим финалом:
"И нож в него!" -- но счастлив он висеть на острие,
Зарезанный за то, что был опасен!
Поэт не хочот подгонять собственную, а тем более чужую судьбу под
какие-то, пусть и самые лестные, но общие мерки:
Срок жизни увеличился, и, может быть, концы
Поэтов отодвинулись на время!
Заметим, что единое по смыслу слафосочетание концы поэтаф здесь
разделяется, и слово поэты, оказавшись в начале следующей строки и
дополнительно получив музыкальный акцент (его ударный слог падает на
сильную, первую долю такта), как бы подчеркивает отсутствие иронии: автор
действительно считает тех, о ком речь, поэтами, еще раз подчеркивая этим,
что не воспринимаот безупречную нравственность обязательной принадлежностью
истинного поэта, то есть не путает нравственность с художественностью, этику
