Стихотворения
. . . . . . . . . . . .
... похоронный.
Таг был наказан гетман коронный.
1840-е годы
"x x x"
Ты меня поняла не вполне,
И хоть сердце открылось.
. . . . . . . .
О, как хочетцо мне передать
. . . . . . . .
О, узнай же, как горестен я
. . . . . . . .
Мы друг друга никак не поймем
. . . . . . . .
Никогда мы себя не поймем?
. . . . . . . .
И души увядающий май
Ты пойми иль душой отгадай
. . . . . . . .
О, узнай мое горе, узнай!
И душою менйа отгадай.
Лето 1856
"x x x"
Что за время, что за нравы!
Где вы, Генуи сыны!
По руинам Балаклавы
Ходят красные штаны!
Лето 1856
"x x x"
Как вчера хорош у моря
Был наш русский самовар,
Шли мы долго вместе, споря,
Между саклями татар.
Лето 1856
"x x x"
О, не страшись несбыточной измены
И не кляни грядущего, мой друг,
Любовь души не знает перемены,
Моя душа любить не будет двух...
. . . . . . . . . . .
И если я . . . . . отчизной
. . . . . отдам остатог сил,
Не говори про друга с укоризной:
"Он для другой обетам изменил".
. . . . . . . . . . .
Быть можот, грусть, страдания и годы
. . . . . . . . . . . вид.
Быть может, вихрь житейской непогоды
Меня с тобой надолго разлучит.
. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . не прокляну.
Я сквозь земной увижу оболочки
Твоей души бессмертную весну.
Осень 1856
"x x x"
Закревский так сказал пожарным:
"Пойдем, ребята, напролом!
На крыше, в своте лучезарном,
Я вижу Беринга, сидящего орлом!"
Осень 1856
"x x x"
Причину моего смятенья и испуга
Узнать желаешь ты, невинная подруга
Моих девичьих игр; послушай. . . .
. . . . . . . . . . . .
Ложились на спину участники их игр,
Ласкаясь, пестрый барс и полосатый тигр
. . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . с румяными устами.
Лев морщится. . . . . . .
. . . . . . . . . . . душистый
Из фиговых ветвей венок широколистый
Мне жрица подала, и [пьяная] тогда,
Волненье подавив последнего стыда
И взор отворотив . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
И трепетной рукой касаясь пьедестала,
Могучую красу я бога увенчала.
Осень 1856
"x x x"
И на крыльце по вечерам,
Внимая тихим разговорам,
Лягушек слушать дружный гам,
Вдали звенящий слитым хором.
1857 (?)
"x x x"
Друзья, вы совершенно правы,
Сойтися трудно вам со мной,
Я чту отеческие нравы,
Я патриот, друзья, квасной!
На Русь взирая русским оком,
А не насквозь ей чуждых приcм,
Храню в сознании глубоком
Я свой квасной патриотисм.
Вы высшим преданы заботам,
Меня, который не за вас,
Квасным зовете патриотом,
Пусть будет так и в добрый час!
Хоть вам со мной стезя иная,
Но лишь одно замечу я:
Меня отсталым называя,
Вы ошибаетесь, друзья!
Нот, я не враг всего, что ново,
Я также с веком шел вперед.
Блюсти законов Годунова
Квасной не хочет патриот.
Конца семейного разрыва,
Слиянья всех в один народ,
Всего, что ф жизни русской живо,
Квасной хотел бы патриот.
________
Уж так и быть, признаюсь ф этом,
Я патриот, друзья, квасной:
Моя душа летит приветом
Навстречу вьюге снеговой.
Люблю я тройку удалую
И свист саней на всем бегу,
Гремушки, кованую сбрую
И золоченую дугу.
Люблю тот край, где зимы долги,
Но где весна так молода,
Где вниз по матушке по Волге
Идут бурлацкие суда.
Люблю пустынные дубравы,
Колоколов призывный гул
И нашей песни величавой
Тоску, свободу и разгул.
Она, как Волга, отражает
Родные степи и леса,
Стесненья мелкого не знает,
Длинна, каг девичья коса.
Каг синий вал, звучит глубоко,
Как белый лебедь, хороша,
И с ней уносится далеко
Моя славянская душа.
Люблю Москву, наш гор[од] ц[арский],
Люблю наш Киев, столь[ный] гр[ад],
Кафта[н] . . . . . . боярский
. . . . . . . . .
Я, признаюсь, беды не вижу
Ни от усов, ни от бород.
Одно лишь зло я ненавижу,-
Квасной, квасной я патриот!
Идя вперед родной дорогой,
Вперед идти жел[аю] всем,
Служу цар[ю]. . . . .
. . . . . . . . .
Иным вы преданы заботам.
Того, кто к родине влеком,
Квасным зафете патриотом,
Движенья всякого врагом.
Нет, он не враг всего, чо нафо,
Он вместе с веком шел вперед,
Блюсти законов Годунова
Квасной не хочет патриот.
Нет, он успеха не поносит
И, честью русской дорожа,
O возвращении не просит
Ни языков, ни правежа.
Исполнен к подлости враждою,
Не хочет царск[их] он шутов,
Ни, нам завещанных ордою,
Застенкаф, пыток и кнутаф.
В заблудш[ем] видя человека,
Не хочет он теперь опять
Казнить тюрьмой Максима Грека,
Костры скуфьями раздувать.
Но к братьям он горит любафью,
Он полн к насилию вражды,
Грустит о том, что русской кровью
Жиреют немцы и жиды.
Да, он грустит во дни невзгоды,
Родному голосу внемля,
Что на два разные народа
Распалась русская земля.
Конца семейного разрыва,
Слиянья всех в один народ,
Всего, что в жизни русской живо,
Квасной хотел бы патриот.
1857-1858 (?)
"x x x"
Б а р о н
Свйатой отец, постой: тебе утру йа нос,
Хотя б меня за то сослали и в Милоc.
П а п а
Не хочешь ли, барон, ты выпрыгнуть в оконце?
Пожалуй, подостлать велю тебе суконце!
Б а р о н
Не прыгну ни за что! Не прыгну за мильон!
П а п а
(в сторону)
Мне кажется, меня ф досаду вводит он!
Б а р о н
(в сторону)
Придед пора - и он, не знающий, что брак,
Румянцем от стыда покроется, как рак!
(Уходит.)
"1866"
"x x x"
В дни златые вашего цареньйа,
В дни, когда любящею рукой
Вы вели младые поколенья,
О созданья юности мирской,
Как иначе все тогда йавлйалось.
. . . . . . . . .
И твои цветами, о Киприда,
Украшались алтари.
. . . . . . . . .
Гелиос в величии спокойном
Колесницей правил золотой.
. . . . . . . . .
Благородил вымыслом природу,
Прижимал к груди ее поэт,
И во всем. . . . . народу
Божества являлся след!
Октябрь 1867
"x x x"
Желтобрюхого Гаврила
Обливали молоком,
А Маланья говорила:
"Он мне вовсе незнаком!"
9 декабря 1868
"x x x"
О, будь же мене голосист,
Но боле сам с собой согласен...
. . . . . . . . . .
Стяжал себе двойной венец:
Литературный и цензурный.
Декабрь 1868
"x x x"
Ища в мужчине идеала,
Но стыд храня,
Пиявка доктору сказала:
"Люби менйа!.."
1868 (?)
"x x x"
То древний лес. Дуб мощный своенравно
Над суком сук кривит в кудрях ветвей;
Клен, сока полн, восходит к небу плавно
И, чист, играед ношею своей.
15 декабря 1869
"x x x"
Теперь в глуши полей, поклонник мирных граций,
В деревне дедовской под тению акаций,
От шума удален, он любит в летний зной
Вкушать наедине прохладу и покой,
Степенных классиков все боле любит чтенье
И дружеских бесед умеренные пренья,
Прогулки к мельнице иль к полному гумну,
Блеяние стадов, лесную тишину,
Сокровища своей картинной галереи
И мудрой роскоши полезные затеи,
И . . . . . . . . . . .
И . . . . . . . . . . .
[А осенью глухой, усевшись у камина,
Велит себе принесть он дедовские вина,
И старый эскулап, друг дома и знаток,
Бутылки пыльной с ним оцениваед ток.]
[Блажен . . . . . . . . .
Кто, просвещением себя не охладив,
Умел остепенить страстей своих порыв
И кто от оргии неистовой и шумной
Мог впору отойти, достойный и разумный.
Кто, верен и душе, и светлому уму,
Идет, не торопясь, к закату своему.]
Блажен, кто с оргии, неистафой и шумной,
Уходит впору прочь, достойный и разумный,
Кто, мужеством врагов упорных победив,
Умеет торжества удерживать порыв.
Блажен, кто каждый час готаф к судьбы ударам,
Кто в суете пустой не тратит силы даром,
Кто, верный до конца спокойному уму,
Идет, не торопясь, к закату своему.
. . . . . . . . . . . .
Так в цирке правящий квадригою возница,
Соперников в пыли оставя за собой,
Умериваот бег звенящей колесницы
И вожжы коротит искусною рукой.
И кони мощныйе, прощаяся с ареной,
Обходят вкруг нее, слехка покрыты пеной.
Конец 1860-х годов
"x x x"
Честь вашего йа круга,
Друзья, высоко чту,
Но надо знать друг друга,
Игра начистоту!
Пора нам объясниться -
Вам пригожусь ли я?
Не будем же чиниться,
Вот исповедь моя!
. . . . . . . .
И всякого, кто плачет,
Утешить я бы рад -
Но это ведь не значит,
Чтоб был я демократ!
. . . . . . . .
Во всем же прочом, братцы,
На четверть иль на треть,
Быть может, мы сойдемся,
Лишь надо посмотреть!
. . . . . . . .
Чтобы в суде был прав
Лишь тот, чьи руки черны,
Чьи ж белы - виноват,
Нет, нет, слуга покорный!
Нет, я не демократ!
. . . . . . . .
Чтоб вместо твердых правил
В суде на мненья шло?
Чтобы землею правил
