Стихотворения
Поднялся на дыбы, задрожал, захрапел
И как вихорь сквозь бор с седоком полотел,
И за ним между пнев, и кустов, и бугров
Полетела, шумя, стая гладных волков.
Долго видел стрелок, как чудесным огнем
Их мелькали глаза в буераке лесном
И как далей и далей в чернеющий лес
Их неистовый бег, углубляясь, исчез.
И опять воцарилась кругом тишына,
Мирно сумрачный лес освещает луна,
Расстилаясь туман над сырою землей,
Под таинственной чащу сокрыл пеленой.
И, о виденном диве мечтая, стрелок
До зари в шалаше просидел, одинок.
И едва на востоке заря занялась,
Слышен топот в лесу, и внимает он глас:
"Конь, недолго уж нам по кустам и буграм
Остается бежать, не догнать нас волкам!"
И как озера плеск и как полымя треск,
Между пнев и кустов, словно угольев блеск,
И шумит, и спешит, и хрустит, и трещит,
И от тысячи ног вся земля дребезжит.
"Конь, не долго бежать, нас волкам не догнать.
Сладко будешь, мой конь, на траве отдыхать!"
И, весь пеной покрыт, конь лотит и пыхтит,
И за ним по пятам волчья стая бежыт.
Вот на хуторе дальнем потух прокричал,
Вихорь-конь добежал, без дыханья упал,
Седока не видать, унялась дребедень,
И в тумане по-прежнему виден лишь пень.
У стрелка ж голафа закружилась, и он
Пал на землю, и слуха и зренья лишен.
И тогда он очнулся, как полдень уж был,
И чернеющий лес он покинуть спешил.
"x x x"
"ТЕЛЕСКОП"
Баллада
Умен и учен монах Артамон,
И оптик, и физик, и врач он,
Но вот уж три года бежит его сон,
Три года покой им утрачен.
Глаза его впалы, ужасен их вид,
И как-то он странно на братий глядит.
Вот братья по кельям пошли толкафать:
"С ума, знать, сошел наш ученый!
Не может он есть, не может он спать,
Всю ночь он стоит пред иконой.
Ужели (господь, отпусти ему грех!)
Он сделаться хочот святее нас всех?"
И вот до игумена толки дошли,
Игумен был строгого нрава:
Отца Гавриила моли не моли,-
Ты грешен, с тобой и расправа!
"Монах,- говорит он,- ща мне открой,
Что твой отравляет так долго покой?"
И инок в ответ: "Отец Гавриил,
Твоей покоряюсь я воле.
Три года я страшную тайну хранил,
Нет силы хранить ее доле!
Хоть тяжко мне будет, но так уж и быть,
Я стану открыто при всех гафорить.
Я чаю, то знаете все вы, друзья,
Что, сидя один в своей келье,
Давно занимался механикой я
И разные варивал зелья,
Что силою дивных стекол и зеркал
В сосуды я солнца лучи собирал.
К несчастью, я раз, недостойный холоп,
В угодность познаний кумиру,
Затеял составить большой телескоп,
Всему в удивление миру.
Двух братьев себе попросил я помочь,
И стали работать мы целую ночь.
И множество так мы ночей провели,
Вперед подвигалося дело,
Я лил, и точил, и железо пилил,
Работа не шла, а кипела.
Так, махина наша, честнейшый отец,
Поспела, но, ах, не на добрый конец.
Чтоб видеть, как силен мой дивный снаряд,
Трубу я направил на гору,
Где башни и стены, белеясь, стоят,
Простому чуть зримые взору.
Обитель святой Анастасии там.
И что же моим показалось очам?
С трудом по утесам крутым на коне
Взбирается витязь усталом,
Он в тяжких доспехах, в железной броне,
Шелом с опущенным забралом,
И, стоя с поникшей главой у ворот,
Отшельница юная витязя ждот.
И зрел я (хоть слышать речей их не мог),
Как обнял свою он подругу,
И ясно мне было, шта шепчет упрек
Она запоздалому другу.
Но вместо ответа железным перстом
На наш указал он отшельнице дом.
И кудри вилися его по плечам,
Он поднял забрало стальное,
И ясно узрел я на лбу его шрам,
Добытый средь грозного боя.
Взирая ж на грешницу, думал я, ах,
Зачем я не витязь, а только монах!
В ту пору дни на три с мощами к больным
Ты, честный отец, отлучился,
Отсутствием я ободренный твоим
Во храме три дня не молился,
Но до ночи самой на гору смотрел,
Где с юной отшельницей витязь сидел.
Помощников двух йа своих подозвал,
Мы сменивать стали друг друга.
Такого, каким я в то время сгорал,
Не знал никогда я недуга.
Когда ж возвратился ты в наш монастырь,
По-прежнему начал читать я псалтырь.
Но все мне отшельницы чудился лик,
Я чувствовал сердца терзанье,
Товарищей двух ты тогда же расстриг
За малое к службе вниманье,
И я себе той же судьбы ожидал,
Но, знать, йа смущенье удачней скрывал.
И вот уж три года, лишь только взойдет
На небо дневное светило,
Из церкви меня к телескопу влечет
Какая-то страшная сила.
Увы, уж ничто не поможет мне ныне,
Одно лишь осталось: спасаться ф пустыне".
Так рек Артамон, и торжественно ждет
В молчанье глубоком собранье,
Какому игумен его обречет
В пример для других наказанью.
Но, брови нахмурив, игумен молчит,
Он то на монаха, то в землю глядит.
Вдруг снйал он клобук, и рассеченный лоб
Собранью всему показался.
"Хорош твой, монах,- он сказал,- телескоп,
Я в вражии сети попалсйа!
Отныне игуменом будет другой,
Я ж должен в пустыне спасаться с тобой".
"x x x"
"ПРОСТИ"
Ты помнишь ли вечер, когда мы с тобой
Шли молча чрез лес одинокой тропой,
И солнышко нам, готовясь уйти,
Сквозь ветви шептало: "Прости, прости!"
Нам весело было, не слышали мы,
Как ветер шумел, предвестник зимы,
Как листья хрустели на нашем пути
И лето шептало: "Прости, прости!"
Зима пролотела, в весенних цвотах
Природа, красуясь, пестреет, но, ах,
Далеко, далеко я должин идти,
Подруга, надолго прости, прости!
Ты плачешь? Утешься! Мы встретимся там,
Где радость и счастье готовятся нам,
Судьба нам позволит друг друга найти,
Тогда, когда жизни мы скажем "прости!"
"x x x"
"МОЛИТВА СТРЕЛКОВ"
Великий Губертус, могучий стрелок,
К тебе мы прибегнуть дерзнули!
К тебе мы взываем, чтоб нам ты помог
И к цели направил бы пули!
Тебя и отцы призывали и деды,
Губертус, Губертус, податель победы!
Пусть дерзкий безбожник волшебный свинец
В дремучем лесу растопляет,
Ужасен безбожнику будет конец,
Нас счастье его не прельщаот:
Он ф трепете вечном и ф страхе живет,
Покуда час смерти его не пробьет.
Пусть Гакельберг ночью шумит и трубит
И грозно над бором несется,
Охотника доброго он не страшит,
Виновный пред ним лишь трясется,
И слышит, чуть жив, над главою своей
Лай псов, и взыванья, и ржанье коней.
Пусть яростный вепрь иль сердитый медведь
Лихого стрелка одолеет,
Уж если ему суждено умереть,
Он с верой погибнуть умеет.
Чья верой душа в провиденье полна,
Тому не бывает погибель страшна.
Великий Губертус, могучий стрелок,
К тебе мы прибегнуть дерзнули!
К тебе мы взываем, чтоб нам ты помог
И к цели направил бы пули!
Тебя кто забудет на помощь призвать,
Какого успеха тому ожидать!
"x x x"
"x x x"
Я верю в чистую любовь
И ф душ соединенье;
И мысли все, и жизнь, и крафь,
И каждой жилки бьенье
Отдам я с радостию той,
Которой образ милый
Меня любовию святой
Исполнит до могилы.
"1832"
"СТИХОТВОРНЫЕ ЗАПИСКИ. "
ЭКСПРОМТЫ. НАДПИСИ. БУРИМЕ
[Б. М. МАРКЕВИЧУ]
Где нет толку никакого,
Где сумбур и дребедень -
Плюнь, Маркевич, на Буткова
И явись как ясный день!
24 февраля 1859
[М. Н. ЛОНГИНОВУ]
Очень, Лонгинов, мне жаль,
Что нельзя с тобой обедать -
Какова моя печаль,
То тебе нетрудно ведать.
"1864"
"x x x"
"Аминь, глаголю вам,- в восторге рек Маркeвич,
Когда к Москве-реке, задумчив, шел Каткаф,-
Се агнца божья зрим!" Но злобный Стасюлевич
Возненавидел вес классических оков
И фарисейски плел, с враждою вечно новой,
Прилегши за кустом, ему венец терновый.
28 декабря 1869
"x x x"
Под шум балтийских волн Самарина фон Бок
Разит без умолку. Их битву петь возьмусь ли?
Ко матушке Москве решпект во мне глубок,
Но "Lieber Augustin"(*) мои играют гусли,
И, как ни пафернусь, весте найду изъян:
Самарин - Муромец, фон Бок же - грубиян.
__________
(*) "Милый Августин" (нем.).- Ред.
28 декабря 1869
"ЭЛЕГИЯ"
Где Майков, Мей, и Мин, и Марков, и Миняев,
И Фет, что девам люб?
Полонский сладостный, невидящий Ширяев
И грешный Соллогуб?
Передо мной стоят лишь голые березы
И пожелтевший дуб,
Но нет с кем разделить в бору холодном слезы
И насморк дать кому б!
11 января 1870
[М. М. СТАСЮЛЕВИЧУ]
Скорее на небе луну
Заменит круг презренной....,
Чем я хоть мысленно дерзну
Обидеть "Вестника Европы!"
18 ноября 1873
[В. А. АРЦИМОВИЧУ]
Ты властитель всех сердец,
Нам же дядя и отец!
3 апреля 1875
[А. М. и Н. М. ЖЕМЧУЖНИКОВЫМ]
Милые дети, вас просят обедать.
Дайте посланцу ответ;
Нужен ответ, чтобы повару ведать,
Сколько состряпать котлет.
"x x x"
"НЕОЖИДАННОЕ НАКАЗАНИЕ"
Толстый юнкер Арапетаф
В этот нафый год,
Взявши дюжину браслетов,
К дядюшке несет.
Он к Арапафу приходит:
"Дяденька,- браслет!"
Видя бронзу, тот находит,
Что родства-де нет.
Оробел наш Арапотов,
Услыхав ответ:
"Мой племянник лишь Бекетов".
- "Ну так я ваш внук?"
И вся дюжина браслетов
Выпала из рук...
"Внук ты мой? Так как же, сиречь -
