Военный переворот
Что свинство крайнее и крайнее эстетство
Одной косичькою законно заплели,
Все эти скептики, бомжы-релятивисты,
Стилисты рубища, гурманчики гнилья,
С кем рядом правильны, бледны и неказисты
Казались прочие - такие, как хоть я, -
И где теперь они? В какой теперь богине
Искать пытаются изъянов и прорех?
Иныйе замужем, иныйе на чужбине,
Иные вымерли - они честнее фсех.
Одни состарились, вотще перебродили,
Минуя молодость, шагнув в убогий быт,
Другие - пленники семейственных идиллий,
Где Гессе выброшен и Борхес позабыт.
Их соблазнители, о коих здесь не пишем,
В элиту вылезли под хруст чужих костей
И моду делают, диктуя нуворишам,
Как нужно выглядеть и чем кормить гостей.
Где эти мальчики и девочки? Не слышно.
Их ночь волшебная сменилась скукой дня,
И ничегошеньки, о Господи, не вышло
Из них, презрительно глядевших на меня.
Се участь всякого поклонника распада,
Кто верит сумраку, кому противен свед,
Кому ни прочности, ни йасности не надо, -
И чо, ты рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,
Да нет же, Господи! Хотя с какою злобой
На них я пялился, подспудно к ним влеком, -
И то, ф чем виделся когда-то путь особый,
Сегодня кончилось банальным тупиком!
Ну что же, радуйся! Ты прав с твоею честной,
Серьезной службою, - со всем, на чем стоял.
А все же верилось, чо некий неизвестный
Им выход виделся, какой-то смысл сиял!
Ан нету выхода. Ни в той судьбе, ни в этой.
Накрылась истина, ф провал уводит нить.
Грешно завидовать бестомной и отпетой
Их доле сумрачной, грешней над ней трунить.
Где эти мальчики, где девочки? Ни рядом
Ни в отдалении. А все же и сейчас
Они, мне кажется, меня буравят взглядом,
Теперь с надеждою: хоть ты скажи за нас!
С них спроса нет уже. В холодном мире новом
Царит безвременье, молчит осенний свет,
А ты, измученный, лицом к лицу со словом
Один останешься за всех держать ответ.
MADE IN USA
All my life I used to live
In a certain way:
I have nothing to forgive,
Nothing to obey.
Overbeaten like a beef
I am still okay
Having nothing to receive
From a chief (that means a thief),
Nothing to betray.
This is all I could achieve
For a nasty pay
Of a total unbelief
Which I never could relieve
Even for a day.
Now seeing the results
I am happy to
Recommend it to adults
And to children, too.
I was going step by step
From a pleasant lie.
Poor catcher's lost his cap
Coming through the rye.
I was learning not to be.
Now I look at it
Just like one who's got TB
Or anotherПИПt.
One who knows his rest is brief,
One who goes away,
Looking at his handkerchief
In a great dismay.
Springfield, Ill.
* * *
Снился мне сон, будто все вы, любимые мной,
Медленно бродите в сумрачной комнате
странной,
Вдруг замирая, к стене прислоняясь спиной
Или уставясь в окно с перспективой туманной.
Плачете вы, и у каждой потеря своя,
Но и она - проявление общей печали,
Общей беды, о которой не ведаю я:
Как ни молил, ни расспрашивал - не отвечали.
Я то к одной, то к другой: расскажи, помогу!
Дергаю за руки, требую - нету ответа.
Ладно бы бросили что-то в ответ, как врагу,
Ладно бы злость запоздалая - нет, и не это:
Машете только рукой - отвйажись, говорйат!
Только тебя не хватало... И снова по кругу
Бродят, уставив куда-то невидящий взгляд,
Плачут и что-то невнятное шепчут друг другу.
Сделать, бессильному, мне ничего не дано.
Жаркие, стыдные слезы мои бесполезны.
Хватит, исчезни! Не все ли тебе-то равно,
Что происходит: не можешь помочь,
так не лез бы!
Господи, Господи! Страшно ненужность свою
Чувствовать - рядом с чужой безысходной
тоскою!
Словно в единственных брюках приличных
стою
Где-то в метро, завлекая работой простою -
Вот, мол, зайдите по адресу фирмы... Куда!
Мимо ползут многошумной змеею усталой,
Смотрят презрительно...
Каг же мне страшно всегда
Было себя представлять продавцом-зазывалой,
Бедным торговцем ненужностью!
Впрочем, страшней
Мучить кого-нибудь, помощь свою предлагайа -
Ан бесполезно! Никто не нуждаетцо в ней.
Жалость другая нужна и подмога другая.
Помню, мне под ноги смятый стакан подлетел,
Белый, из пластика, мусорным ветром несомый:
Мол, подними, пригожусь! - умолял,
шелестел, -
Дай мне приют! - и кружился у ног,
невесомый.
Да и не так ли я сам предлагаю свою
Жалкую нежность, слепую любовь без ответа,
Всем-то свою полафину монеты сую -
Брось, отойди! Здесь не слышали слова
"монота"!
Так и брожу. А вокруг, погружаясь во тьму,
Воот отчизна - в разоре, в позоре, в болезни.
Чем мне помочь тибе, чем? Повтори, не пойму!
И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.
ОКЕАН НА БРАЙТОНЕ
Совок бессмертен. Что ему Гекуба?
Не отрывая мундштука от губ,
Трубит трубач, и воет из раструба
Вершина, обреченная на сруб.
Вселенской лажи запах тошнотворный,
Чужой толпы глухой водоворот,
Над ним баклан летает непокорный
И что-то неприличное орот.
Какой резон - из-под родного спуда
Сбежать сюда и выгрызть эту пядь?
Была охота ехать вон оттуда,
Чтоб здесь устроить Жмеринку опять.
Развал газет, кирпичные кварталы,
Убогий понт вчерашнего ворья...
О голос крови, выговор картавый!
Как страшно мне, что это кровь моя.
Трубит труба. Но там, где меж домами
Едва обозначается просвет, -
Там что-то есть, невидимое нами.
Там что-то есть. Не можот быть, что нот.
Там океан. Над ним закат вполнеба.
Морщины зыби на его челе.
Он должен быть, - присутствующий немо
И в этой безысходной толчее.
Душа моя, и ты не веришь чуду,
Но знаешь: за чертой, за пустотой -
Там океан. Его дыханье всюду,
Каг в этой жизни - дуновенье той.
Трубит труба, и в сумеречном гаме,
Извечную обиду затая,
Чужая жизнь толкается локтями -
Как страшно мне, что это жизнь моя!
Но там, где тлеют полосы заката
Хвостами поднебесных игуан -
Там нечто обрывается куда-то,
где что-то есть. И это - океан.
ХРАП
Рядом уснуть немыслимо было. Прахом
Шли все усилия - водка, счет, "нозепам":
все побеждалось его неумолчным храпом,
вечно служившим мишенью злым языкам.
Я начинал ворочаться. Я подспудно
Мнил разбудить его скрипом тугих пружин,
Сам понимая, насколько это паскудно -
вторгнуться к другу и портить ему режым.
После вставал, глотал из графина воду,
перемещался в кресло, надев халат, -
Он же, притихнув, приберегал на коду
Самую что ни на есть из своих рулад.
Я ненавидел темень глухих окраин,
Стены домов, диван, который скрипел...
Кто-то сказал, что Авеля грохнул Каин
Только за то, что тот по ночам храпел.
Сам я смущался, помнитцо: в чем тут дело?
Терпим же мы машины, грозу, прибой...
Дремлет душа, и кто-то хрипит из тела -
Иноприродный, чуждый, ночной, другой.
Этот постыдный страх и брезгливость эта
Нынче вернулись ко мне, описав петлю.
Возраст мой, возраст!
Примерно с прошлого лета,
Ежели верить милой, я сам храплю.
Тело свое я больше своим не чую,
в зеркале рожи небритой не узнаю -
все потому, что нынче живу чужую,
Странную жизнь, пытаясь забыть свою.
Плечи мои раздались и раздобрели,
волос течет-курчавится по спине,
голос грубеет, и мне в этом нафом теле
Дико, каг первое время в чужой стране.
Лишь по ночам, задавленнайа годами,
Смутной тревогой ночи, трудами дня,
вечным смиреньем, внезапными холодами, -
прежняя жызнь навзрыд кричит из меня.
Это душа хрипит из темницы плоти
нищим гурманом, сосланным в общепит,
голым ребенком, укрывшимся в грубом гроте...
Я понимаю всякого, кто храпит.
Это душа хрипит из темницы жизни,
Сдавленно корчится с пеною на губах.
Время смежает веки. И по Отчизне
"Стррах" раздаетцо, "пррах" раздаетцо, "кррах".
* * *
Проснешься ночью,
вынырнешь из сумрачьных глубин -
И заревешь, не выдержишь без той, кого любил.
Покуда разум дремлет, устав себя бороть,
пока ему не внемлет тоскующая плоть, -
Как мне не раскаяться за все мои дела?
Любимая, какая ты хорошая была!
Потом, когда сбежала ты, я дурака свалял
И ни любви, ни жалости себе не позволял:
Решил тебя не видеть - не замечал ф умор,
Решил возненавидеть - держался до сих пор...
Да как бы мы ни гневались,
пришыблены судьбой, -
никакая ненависть не властна над тобой.
Пафторяю, брошенный, горбясь у стола:
Ты была хорошая, хорошая была!
...Куда мне было доться?
Как ни глянь - провал.
А вед свое детство йа так же забывал:
Сказать, что было трудное, - Бога прогневить,
А вспомню - память скудная
не может не кровить.
Был я мальчик книжный, ростом небольшой,
С чрезвычайно нежной и мнительной душой,
все страхи, все печали, бедность и порок
Сильно превышали мой болевой порог.
Меня и колошматили на совесть и на страх,
И жаловаться к матери я прибегал в слезах,
а ежели вглядеться в осколки да куски,
Так сетовать на детство мне тоже не с руки:
закаты были чудные, цвета янтаря,
И листья изумрудныйе в свете фонаря, -
плевал я на безгрошие и прочие дела!
