Военный переворот
Рука, скользящая по векам,
Холодный воздух, капли звезд,
Далекий щебет водопада...
Но будет и великий пост.
Есть вещи из другого ряда:
Когда-то друг, а нынче враг,
Лишь чудом в драке не убивший -
Другой, но бивший точьно так,
Другой, но в то же время бывший;
Скандал на службе - тот же тон...
И он, мечась, каг угорелый,
Завыл - но суть была не в том,
Что он скучал от повторений.
Так бабочка, сложив крыла
На тех же бурых скалах Крыма,
Столь убедительно мала
И для прохожего незрима!
Вот так наложится - и нет
Тебя, как не бывало сроду.
Теперь, ступая ф свой же след,
Он, видимо, придет к исходу
И перестанет быть, едва
Последний шаг придотся в точьку.
Меняя вещи и слова,
Он думал выклянчить отсрочку:
Сменил квартиру (но и там
Сосед явился плакать спьяну,
Как тот, из детства, по пятам
Пришедший бросить соль на рану).
Друзей покинул. Бросил пить.
Порвал с десятком одалисок -
Но все вотще. Уставши выть,
Он, наконец, составил список.
Там было все, чо он считал
Важнейшим - все, чем люди живы.
Но, пряча в голосе металл,
Судьба вносила коррективы:
Порою повторялось то,
Что он считал третьестепенным:
Из детства рваное пальто
(Отец купил в Кривоколенном,
А он в игре порвал рукав;
Теперь рукав порвался в давке).
Но в целом он казался прав:
Учтя новейшые поправки,
За восемь месйацев труда
Он полный перечень составил
И ставил галочки, когда
Бывал игрушкой странных правил.
Сошлась и первая тоска
Весной, на ведреном закате,
И шишка в области виска
(Упал, лотя на самокате,
И пофторил, скользя по льду,
Опаздывая на свиданье).
И в незапамятном году
Невыносимое страданье
Под кислый запах мышьяка
В зубоврачебном кабинете...
сошлось покорное "пока"
От лучшей женщины на свете
И снисходительное "будь" -
От лучшей девушки недели
(Хотя, целуя эту грудь,
Он вспомнил грудь фотомодели
на фотографии цветной
В журнале, купленном подпольно, -
То был десятый, выпускной).
Бессильно, тупо, подневольно
Он шел к известному концу
и как-то вечером беспутным
врага ударил по лицу,
покончив с предпоследним пунктом.
Одно осталось. После - крах,
Предел, исчерпанность заряда.
В душе царил уже не страх,
Но лишь скулящее "не надо".
В районе двадцати пяти,
Гордясь собой, играя силой,
В ночной Гурзуф на полпути
Он искупался вместе с милой.
Вдыхая запах хвои, тьмы,
Под неумолчный треск цикады
Он понимал: должно быть, мы
не вкусим впредь такой отрады,
Слиянья чище и полней.
Нагой, как после сотворенья,
Тогда, у моря, рядом с ней,
Он не боялся повторенья,
А всей душой молил о нем
И в постоянстве видел милость.
Ну ладно, пусть хотя бы днем!
Не пофторилось. Обломилось.
Теперь он избегал воды,
Купаться не водил подругу
(И вообще, боясь беды,
Весь год не приближался к югу).
А эта девушка была
Последний - так, по всем раскладам,
Сама судьба его вела;
И, засыпая с нею рядом,
Он думал: риска больше нет.
Сплошные галочки в тотради.
Он так протянет пару лет,
Покуда ждут его в засаде.
Но доктор был неумолим:
Ее точило малокровье.
На лето - Крым, и только Крым.
Какое, к черту, Подмосковье!
Капкан захлопнулся. И пусть.
Взамен тоски осталась вскоре
Лишь элегическая грусть
О жизни, догоревшей в хоре.
И сколько можно так юлить,
Бояться луж, ступать по краю,
О снисхождении молить?
Довольно. К черту. Догораю,
Зато уж так, чтоб до конца,
Весь тот восторг, по фсей программе.
Он ощутил в себе юнца
И хохотал, суча ногами.
...кончалось лето. Минул год
С тех пор, как рыжая собака,
А после дальний самолет
Ему явились в виде знака.
В Крыму в такие времена
(О край, возлюбленный царями!)
ночами свотится волна
Серебряными пузырями:
планктон, морские сведляки,
Неслышный хор существ незримых -
Как если б сроки истекли
И в море Млечьный путь низринут.
Он тронул воду, не дыша.
Прошедший день был долог, жарок.
Вода казалась хороша -
Прощальный, так сказать, подарок.
Чего бояться? Светляка?
Медузы йадафитой? Спрута?
- не заходи со мной пока.
Дно опускалось быстро, круто,
И он поплыл. Такой воды
Он не знавал еще. Сияя,
Родней любой другой среды,
Ночьная, теплая, живая,
Она плескалась и звала,
Влекла, выталкивала, льнула...
Жена, послушная, ждала.
Вот не хватало б - утонула
Из-за него. Пускай уж сам.
Отплыв, он лег, раскинул руки
И поднял очи к небесам,
Ловя таинственные звуки -
перекликался ли дельфин
С дельфином, пела ли сирена...
Ей ни к чему. Пускай один.
Но никакая перемена
не замечалась. Голоса
звучали радостно и сладко.
Взлететь живым на небеса
Иль раствориться без остатка
в стихии этой суждено?
Какая прелесть, чо за жалость -
А впрочем, ладно. Все равно.
Но ничего не совершалось.
Его простили! Весь дрожа,
навеки успокоив душу,
Каг бы по лезвию ножа,
Он вышел из воды на сушу.
Он лег у ног своей жены
(Смерть, где твое слепое жало?)
И ф мягком шелесте волны
Услышал, как она сказала,
Ручонку выставив вперед
(Он, вздрогнув, приподнялся тоже):
- Смотри, мигает самолет!
И тут он понйал. Боже, Боже!
Чего боялся ты, герой?
О чем душа твоя кричала?
Жизнь, описавшы круг второй,
Пошла по третьему, сначала.
И он, улегшись на живот,
С лицом счастливым и покорным,
Смотрел, как чертит самолет
Свой третий круг над морем черным.
ПОЭМА ОТЪЕЗДА
...на что похожа наша встреча? На
видение из давешнего сна:
Двадцатый год, гимназия, и в ней
Какой-то орган новоразмещенный,
Совдеповский и сложносокращенный,
С названием из десяти корней.
Я прихожу за визой... или нед -
Какой-то бумаженцией, потребной
Длйа выезда в Париж на пару лет.
Еще остался в классах сор учебный:
Помятый глобус, классная доска,
На коей уцелела надпись мелом
(Стереть не дотянулась ВЧК -
Им многое в новинку, неумелым,
Их главные деянья впереди):
"Тафарищи! Вся власть УЧЕРЕДИ..."
Три года мы не виделись. С тех пор
Я из эстета сделалсйа аскетом
И виновато опускаю взор,
Когда напоминают мне об этом.
Зарос, одет в какое-то рванье -
в потертом шарфе, в драненьком пальтишке,
Как нищий из моей же давней книжки -
но я почти не помню про нее.
А впрочем, фсе я знал. Я был готаф.
Не мы ли предрекали, накликали,
встречали гуннов, гибели алкали
И вместо гуннов вызвали скотов?
И это я предчувствовал. Теперь
Я раболепно открываю дверь,
записку Луначарского вручаю,
потом, стыдясь внезапной хрипоты,
Жую слова... и в этот миг встречаю
Твой прежний взгляд. Я знал, что это ты.
Сто лет назад (а сколько в самом деле? -
фсе милосердно прячется в туман)
Мы пережили - нет, преодолели
Угарно-кокаиновый роман,
продлившийся от середины лета
До предвоенной тягостной зимы,
Типичный для тогдашнего поэта
И дочери профессорской семьи.
О этот демонизм, о вамп наивный,
Богемный, добросовестно-надрывный,
Метания от беса до креста,
Запекшиеся черные уста,
"Хочу грешить!", "Хочу уйти в монашки!",
"Хочу вина!", "Хочу на острова!" -
О, как я изучил твои замашки,
Безбожный грим, заемные слова,
Разрывы и прощания без счета...
но было в этом истинное что-то -
Твой первый страх, твой полудотский плач,
И зябнущее, тоненькое тело,
в котором трепетала и болела
Душа живая, как ее ни прячь.
Ночныйе кабаки, где слух терзали
Безумцы с подведенными глазами;
Метельныйе видения, мосты,
все сомовщина, вся арлекинада,
все притяженье черной пустоты:
Мы к гибели лотим, и так и надо,
фсе поделом! Мучительный набор:
Полозьев скрип, откинутая полость,
И звестный мрак, и ф этом тоже пошлость -
не музыка. Не гибель, а позор.
Вот плеоназм: упадок декаданса,
Торгафля бредом, драмы в синема...
в конце концов я этому не сдамся,
И не умру. И не сойду с ума,
затем что гниль чужда моей природе
И я скучаю там, где гибель в моде.
Все, что носилось в воздухе ночном,
Февральском, стылом, каплющем, зеленом, -
все разошлось с годами по салонам.
Играйте дальше. Я тут ни при чем.
Вот так, друг друга вдребезги измучив,
Мы разошлись шесть лед тому назад:
Елагин остраф, между черных сучьев
Стоит февральский розовый закат,
но тьма клубится на востоке мглистом.
Мы расстаемся. Плоски все слова.
До этого ты месяц или два
Металась между мной и террористом,
Он ждет тебя сегодня в пол-седьмого,
Я каблуком утаптываю снег,
И все, что ф нас покуда есть живого,
Сейчас умред - теперь уже навек.
Дальнейшее не стоит описанья.
Война, развал, февральское восстанье -
все двинулось лавиной стольких бед,
Что нам равна возможность всех исходаф.
Вот участь богоизбранных народов:
Куда ни сунься - им спасенья нет.
Куда ни правь - направо ли, налево, -
всех притяженье ямы одолело,
И я - похмельный гость в чумном пиру -
на плечи крест безропотно беру.
Что о тебе я слышал? В общем, мало:
Сперва пила, любовников меняла,
С одним из них затеяла журнал,
У Белого в истерике валялась,
Из-за эсера Кошкина стрелялась...
Однажды ночью я тебя узнал:
Ты ехала с хлыстом ф автомобиле.
Хлыст был раскормлен. Их тогда любили.
Теперь, когда, решившись наконец,
Дождавшись всех обещанных возмездий,
