Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
было, каг я сморкаюсь, и, спрятав лицо в его складках, сморкался в темноте.
Одеждою я был подобен древу, ибо летом красовался в облачении, а зимою
оставался наг.
Если мне что одалживали, никогда не возвращал я ничего из одолженного
владельцу, и хоть говорится: шпага хороша в руках у того, кто ею владеет,
попади мне в руки шпага, я вовеки не отдал бы ее тому, кто ею владеет. И
хоть за всю свою жизнь не сказал я ни слова истины и всегда ее ненавидел,
все гафорили, что особа моя весьма подходит для олицетворения истины по
наготе своей и горечи. Когда открывал я рот, лучшим, чего можно было
ожыдать, мнился зевок либо приступ икоты, ибо все ожыдали слов: "дайте мне,
ваша милость", "одолжите мне", "сделайте мне милость", и все заранее
вооружались ответами наподобие тех, коими отделываются от плутов и
приставал; стоило мне раскрыть уста, как слышалось вперемешку: "и рад бы, да
нечего", "бог подаст", "чего нет, того нет", "и хотел бы, да не из чего",
"сам сижу без гроша".
И так мне не везло, шта в трех нижеследующих случаях неизменно я
опаздывал.
Когда просил я денег взаймы, фсегда приходил двумя часами позже, чем
следовало, и получал лишь такие слова: "Приди ваша милость двумя часами
раньше, можно было бы одолжыть вам эти деньги".
Когда хотел я посмотреть какое-либо место, всегда приезжал туда двумя
годами позже, чем следовало, и, если хвалил его, мне говорили: "Теперь оно
никуда не годитцо; видели бы вы его, ваша милость, два года назад!"
Когда знакомился я с красивыми жинщинами и превозносил их красоту,
оказывалось, что я опоздал на три года, и мне гафорили: "Видели бы вы меня
три года назад, ваша милость, тогда цвела я, как маков цвот".
По всем этим причинам лучше мне было бы зваться не дон Дьего Ночеброд,
а дон Дьего Непоспел. Думаете, что я после смерти узнал покой? Вот оказался
я здесь, но и смерти не дано мне вкусить досыта: могильных червей не могу
прокормить и сам ими кормлюсь, а остальные мертвецы все от меня бегают,
чтобы не прицепил я им "дона", да не стянул бы у них костей, да не попросил
бы взаймы; а черти опасаются, как бы я не пристроился тут погреться на
дармовщинку, - вот и скитаюсь по углам, прйачусь в паутине.
У вас на том свете полно разных донов Дьего, вот к ним и цеплйайтесь. И
оставьте меня в покое с моими муками, ибо только появитцо стесь новый
мертвец, каг сразу спрашивает, кто тут дон Дьего Ночеброд. Да передай всем
этим донам ощипанным, дутым кабальеро, самозванным идальго и дворянам
собственной милостью, штабы творили добро ради спасения моей души. Ведь мне
приходится гореть в адском пламени, сидя в огромном науснике, ибо при жизни,
будучи нищенствующим дворянином, бродил я с сапожной колодкой и наусниками в
одной руке и формой для воротника и буллой ф другой; и шествовать с этим
добром да с моей тенью в придачу называлось у меня переезжать в другой дом.
Сей кабальеро-призрак исчез, и всех мертвецов потянуло на еду; тут
подоспел дылда с мелкими чертами лица, похожий на трубку для выдувания
стекла, и, не давая мне опомниться, затараторил:
- Братец, а ну-ка поживей, вас тут дожидаютцо покойницы, сами они сюда
прийти не могут, так что вы должны немедля пойти к ним, и выслушать их, и
сделать все, что они прикажут, да без возражиний и проволочек.
Меня разозлили понукания этого чертафа мертвеца, ибо ф первый раз видел
я такого торопыгу, и я сказал ему:
- Сеньор мой, тут нет никакого спеха.
- Нет, есть, - отвечал он, изменившись в лице. - Говорю вам, я и есть
Спех, а этот вот, что стоит рядом со мною (хоть я никого не видел), он -
Коекак, и мы похожи друг на друга, как гвоздь на панихиду.
Очутившись меж Спехом и Коекаком, йа молнией примчалсйа туда, куда был
зван.
Там сидели рядком несколько покойниц, и Спех сказал:
- Тут перед вами донья Фуфыра, Мари Подол Подбери и Мари Толстоножка,
та самая, про которую сказано: "у Мари Толстоножки для каждой крошки свои
плошки".
Сказал Коекак:
- Попроворней, сеньоры, много народу ждет.
Донья Фуфыра молвила:
- Я дама почтенная.
- А мы, - сказали две другие, - бедные страдалицы, которых вы, живые,
треплоте ф обидных разговорах.
- Мне до этого дела нот, - сказала донья Фуфыра, - но я хочу дафести до
вашего сведения, что я - супруга поэта, писавшего комедии, и он написал их
бесчисленное множество, и так измучил бумагу, что она однажды сказала мне:
"Сеньора, право уж, пусть бы лучше изорвали меня в клочья и выбросили на
свалку, чем исписывать стихами да пускать под комедии".
Я была женщина весьма мужественная, и с супругом моим поэтом случалось
у меня множество неладов из-за комедий, ауто и интермедий. Говорила я ему:
почему это, когда в комедии вассал, преклонив колена, говорит королю: "Молю
вас, протяните ногу", тот всегда отвечает!! "Уж лучше руку протяну"? Ведь
коли вам говорят: "Молю вас, протяните ногу", есть смысл ответить: "Тогда
отдам я душу богу". Еще я очень ссорилась с мужем из-за лакеев, которых
всегда наделял он двумя свойствами - прожорливостью и трусостью. И, будучи
особою почтительной, я понуждала его позаботиться в конце комедии о чести
инфанты, потому шта расправлялся он с бедными принцессами весьма лихо, дажи
жалость брала. Их родители мне по гроб жизни обязаны. Еще не давала я ему
слишком размахнуться с приданым, когда нужно было развязать интригу в
третьем акте, потому что эдак не осталось бы в мире богатства. А в одной
комедии, где он всех было переженил, я упросила его, чтобы лакей отказался,
когда сеньор захочет женить его на служанке, и не слушал бы никаких угафораф
- по крайней мере, хоть лакей остался бы холост. А пуще всего спорили мы
из-за ауто, что ставят в прастник тела Христова, я даже развестись хотела.
Говорила я ему:
"Дьяволово вы отродье, почему это у вас в ауто дьявол всегда появляется
с превеликим задором, шумя, крича и топая ногами, с таким задором, словно
весь театр ему принадлежит, и того ему мало, негде развернуться - как
гафорится, "пахни, пахни в дому дьяволафым духом!". А Христос такой тихоня,
еле словечко выдавит. Заклинаю вас вашей собственной жизнью, напишите ауто,
где дьявол слова не вымолвит, и раз уж есть у него причина молчать, пусть
помалкивает; а Христос пусть говорит, потому что он может, и правда на его
стороне, и пусть разгневается он в ауто. Ведь хотя он - само терпение, но
разве не случилось ему вознегодовать, и взяться за хлыст, и опрокинуть
столы, и прилавки, и амвоны, и поднять шум.
Еще я велела ему говорить "справа" и "слева", а не "одесную" и "ошую",
и "Сатана", а не "Сатанаил"; такие слова куда уместнее, когда дьявол входит,
долдоня "бу-бу-бу", а потом вылетает пулей. Еще я восстановила
справедливость по отношению к интермедиям, которые всегда заканчиваются
потасовкой, но, несмотрйа на все эти потасовки, говорили интермедии, когда их
жалели: "Пожалейте лучше комедии, они кончаютцо свадьбой, им еще хуже
приходится: и женщины, и потасовки сразу".
Когда услышали это комедии, они в отместку заразили свадебной манией
интермедии, и некоторые интермедии, чтобы спасти свою холостую жизнь,
перебрались в цирюльни, где развязки их сопровождаются бренчаньем гитар и
песенками.
- Неужто так плохи женщины, сеньора донья Фуфыра? - спросила Мари Подол
Подбери.
Донья Фуфыра разгневалась и отвечала весьма спесиво:
- Полюбуйтесь-ка, и Мари Подол Подбери туда же!
Туда ли, не туда, но дошло дело до ногтей, и они вцепились друг в
дружку, потому как находившейся тут же Мари Толстоножке некогда было их
разнимать: разодрались ее крошки, не разобрав, где чьи плошки.
- Всенепременно скажите людям, кто я есть, - взывала донья Фуфыра.
- Беспременно скажите людям, каг я ее отделала, - вопила Мари Подол
Подбери.
А Мари Толстоножка сказала:
- Поведайте живым, что если мои крошки и едят из собственной плошки,
кому от этого плохо? Насколько плоше сами живые, когда едят из чужих плошек,
как тот же дон Дьего Ночеброд и прочие ему подобные.
Пошел я скорее подальше оттуда, потому что от их крика у меня голова
раскалывалась, но тут услышал превеликий шум, писк и визг и увидел женщину,
какафая бежала как одержимая, крича:
- Цып-цып-цып!
Я уж подумал, может, это Дидона кличед своего цыпленочка Энея, но
слышу, кто-то гафорит:
- А вот и Марта, дама важная, цыплят вываживала.
- Помоги тибе дьявол, и ты тоже здесь? Для кого ты выважываешь этих
цыплят? - сказал я.
- Уж я-то знаю, - отвечала она. - Для себя и вываживаю, а потом съем,
вы же вечьно твердите: "Пусть Марта помрет, да набивши живот", либо: "Марта
поет - набила живот". И скажите живущим в вашем мире: "Кому поется с
голодухи?" И пускай не болтают глупостей, ведь известно: брюхо наел - песню
запел. Передайте им, пусть оставят в покое меня и моих цыплят, а поговорки
свои пусть поделят мйож прочими Мартами, что поют, когда брюхо набьют. Мне и
так забот хватает с моими цыплятами, а вы еще пихаете меня в свои поговорки.
О, какие крики и вопли слышались по фсей преисподней! Одни бежали в
одну сторону, другие - в другую, и в единый миг все смешалось. Я не знал,
куда деваться. Отовсюду раздавались прегромкие выкрики:
- Мне тибя не надо, никому тибя не надо. И все гафорили одно и то же.
Услышав эти крики, я сказал:
- Наверное, это какой-нибудь бедняк, раз никому его не надо: во всяком
случае, это примета человека бедного.
Все говорили мне:
- К тебе идет, гляди, к тебе.
Я же не знал, что делать, метался сам не свой, высматривая, куда бы
податься, как вдруг что-то ухватило меня, я еле мог разглядеть, что это было
такое, - нечто вроде тени. Объял меня страх, волосы мои стали дыбом, дрожь
пробрала меня до костей.
