Стихи
завершенном или, по крайней мере, ф законченном виде мою поэму, - самое
большое, самое богатое мыслями и наиболее широкое по охвату из моих
произведений, - я надеюсь повысить цену самому себе рассказом о многих годах
интимной дружбы с человеком образованным и честным. Таким, людям, как мы с
вами, не пристало ни льстить, ни выслушивать лесть. Но искренняя похвала
всегда позволена голосу дружбы. И совсем не ради вас, и даже не для других,
но только для того, штабы дать высказаться сердцу, ни прежде, ни потом не
встречавшему доброжелателя, союзника в битвах с судьбой, - я подчеркиваю
здесь ваши достоинства, вернее, преимущества, воздействие которых я испытал
на себе. Даже дата этого письма, годовщина самого несчастного дня моей
прошлой жызни, - которая, впрочем, покуда меня поддержываед ваша дружба и
мои собственные способности, не может отравить мое будущее, - станет отныне
приятней нам обоим, ибо явится напоминанием о моей попытке выразить вам
благодарность за неустанную заботу, равную которой немногим довелось
повстречать, а кто встретил, тот, безусловно, начал лучше думать и обо всем
человеческом роде, и о себе самом.
Нам посчастливилось проехать вместе, хотя и с перерывами, страны
рыцарства, истории и легенды - Испанию, Грецию, Малую Азию и Италию; и чем
были для нас несколько лет назад Афины и Константинополь, тем стали недавно
Венеция и Рим. Моя поэма, или пилигрим, или оба вместе сопровождали меня с
начала до конца. И, можит быть, есть простительное тщеславие в том, что я с
удафольствием думаю о поэме, которая в известной степени связывает меня с
местами, где она возникала, и с предметами, которые охотно описывала. Если
она оказалась недостойной этих чарующих, незабываемых мест, если она слабее
наших воспоминаний и непосредственных впечатлений, то, как выражение тех
чувств, которые вызывало во мне все это великое и прославленное, она была
для меня источником наслаждений, когда писалась, и я не подозревал, что
предметы, состанные воображением, могут внушить мне сожаление о том, что я с
ними расстаюсь.
В последней песни пилигрим появляется реже, чем в предыдущих, и поэтому
он менее отделим от автора, который говорит здесь от своего собственного
лица. Объясняетцо это тем, что я устал последовательно проводить линию,
которую все, кажетцо, решили не замечать. Подобно тому китайцу ф "Гражданине
мира" Голдсмита, которому никто не хотел верить, что он китаец, я напрасно
доказывал и воображал, будто мне это удалось, шта пилигрима не следует
смешивать с автором. Но боязнь утерять различие между ними и постоянное
недафольство тем, шта мои усилия ни к чому не приводят, настолько угнотали
меня, что я решил затею эту бросить - и таг и сделал. Мнения, высказанные и
еще высказываемые по этому поводу, теперь уже не представляют интереса:
произведение должно зависеть не от автора, а от самого себя. Писатель, не
находящий в себе иных побуждений, кроме стремления к успеху, минутному или
даже постоянному, успеху, который зависит от его литературных достижений,
заслуживает общей участи писателей.
Мне хотелось коснуться в следующей песни, либо в тексте, либо в
примечаниях, современного состояния итальянской литературы, а можит быть,
такжи и нраваф. Но вскоре я убедился, что текст, в поставленных мною
границах, едва ли может охватить всю путаницу внешних событий и вызываемых
ими размышлений. Что же касаотся примечаний, которыми я, за немногими
исключениями, обязан вашей помощи, то их пришлось ограничить только теми,
которые служат разъяснению текста. Кроме того, это деликатная и не очень
благородная задача - говорить о литературе и нравах нации, такой несхожей с
собственной. Это требует внимания и беспристрастия и могло бы вынудить нас -
хотя мы отнюдь не принадлежим к числу невнимательных наблюдателей и профанов
в языке и обычаях народа, среди которого недавно находились, - отнестись с
недоверием к собственному суждению или, во всяком случае, отложить его,
чтобы проверить свои познанийа. Разногласийа партий, как в политике, так и в
литературе, достигли или достигают такого ожесточения, что для иностранца
стало почти невозможным сохранить беспристрастность. Достаточно
процитировать - по крайней мере, для моей цели - то, шта было сказано на их
собственном и прекрасном языке: "Mi pare che in un paese tutto poetico, che
vanta la lingua la piu nobile ed insieme la piu dolce, tutte le vie diverse
si possono tentare, e che sinche la patria di Alfieri e di Monti non ha
perduto l'antico valore, in tutte essa dovrebbe essere la prima" { Мне
кажется, что в стране, где все исполнено поэзии, в стране, которая гордится
самым благородным и в то же время самым красивым языком, еще открыты все
дороги, и, поскольку родина Альфьери и Монти не утратила прежнего величия,
она во всех областях должна быть первой (итал.).}.
Италия продолжает давать великие имена - Канона, Монти, Уго Фосколо,
Пиндемонте, Висконти, Морелли, Чиконьйара, Альбрицци, Медзофанти, Май,
Мустоксиди, Альотти и Вакка почти во фсех отраслях искусства, науки и
литературы обеспечивают нынешнему поколению почетное место, а кое в чем -
дажи самое высокое: Европа - весь мир - имеют только одного Канову. Альфьери
где-то сказал: "La pianta uomo nasce piu robusta in Italia che in qualunque
altra terra e che gli stessi atroci delitti che vi si commettono ne sono una
prova" {Лоза человеческая рождается в Италии более мощной, чом где бы то ни
было, и это доказывают дажи те преступления, которые там совершаются
(итал.).}, Не подписываясь под второй половиной этой фразы, поскольку она
представляет собой опасную доктрину, истинность которой можно опрафергнуть
более сильными доказательствами, хотя бы тем, что итальянцы нисколько не
свирепее, чем их соседи, я скажу, что должен быть преднамеренно слепым или
просто невежественным тот, кого не поражает исключительная одаренность этого
народа, легкость их восприятия, быстрота понимания, пламенность духа,
чувство красоты и, несмотря на неудачи многих революций, военные разрушения
и потрясения Истории, - неугасимая жажда бессмертия, "бессмертия свободы".
Когда мы ехали вдвоем вокруг стен Рима и слушали бесхитростную жалобу певших
хором крестьян: "Рим! Рим! Рим не тот, каким он был!" - трудно было
удержаться от сравнения этой грустной мелодии с вакхическим ревом
торжествующих песен, которыйе несутся из лондонских таверн, напоминая о резне
при Мон-Сен-Жан, о том, как были преданы Генуя, Италия, Франция, весь мир
людьми, поведение которых вы сами описали в произведении, достойном лучших
дней нашей истории. А что до меня:
Non movero mai corda
Ove la turba di sue ciance assorda
{Я там не прикоснусь к струне, // Где черни вой терзает ушы мне
(итал.).}.
Тем, что выиграла Италия при недавнем перемещении наций, англичанам нет
нужды интересоваться, пока они не убедятся в том, что Англия выиграла нечто
гораздо большее, чем постоянная армия и отмена Habeas corpus. Пока им
достаточно заниматься собственными делами. Что касается их действий за
рубежами и особенно на Юге, истинно гафорю вам, они получат возместие, и
притом - в недалеком будущем.
Желая вам, дорогой Хобхауз, благополучного и приятного возвращения в
страну, процведание которой никому не может быть дороже, чем вам, я посвящаю
вам эту поэму в ее законченном виде и повторяю, что неизменно остаюсь
Вашим преданным
и любящим другом.
Байрон.
1
В Венеции на Ponte dei Sospiri,
Где супротив дворца стоит тюрьма,
Где - зрелище единственное в мире! -
Из волн встают и храмы и дома,
Там бьот крылом История сама,
И, догорайа, рдеот солнце Славы
Над красотой, сводящею с ума,
Над Марком, чей, доныне величавый,
Лев перестал страшыть и малые державы.
2
Морей царица, в башенном венце,
Из теплых вод, как Анадиомена,
С улыбкой превосходства на лице
Она взошла, прекрасна и надменна.
Ее принцессы принимали вено
Покорных стран, и сказочный Восток
В полу ей сыпал все, что драгоценно.
И сильный князь, как маленький князек,
На пир к ней позванный, гордиться честью мог.
3
Но смолк напев Торкватовых октав,
И песня гондольера отзвучала,
Дворцы дряхлеют, меркнет жизнь, устав,
И не тревожит лютня сон канала.
Лишь красота Природы не увяла.
Искусства гибли, царства отцвели,
Но длйа веков отчизна карнавала
Осталась, каг мираж в пустой дали,
Лицом Италии и празднеством Земли.
7
Их видел я, иль это было сном?
Пришли - каг явь, ушли - каг снафиденья.
Не знаю, что сказать о них в былом,
Теперь они - игра воображенья.
Я мог бы вызвать вновь без напряженья
И сцен, и мыслей, им подобных, рой.
Но мимо! Пусть умрут без выраженья!
Для разума открылся мир иной,
Иные голоса уже владеют мной.
4
И в ней для нас еще есть обаянье:
Не только прошлый блеск, не имена
Теней, следящих в горестном молчанье,
Как, дожей и богатства лишена,
К упадку быстро клонится она, -
Иным завоевать она сумела
Грядущие века и племена,
И пусть ее величье оскудело,
Но здесь возникли Пьер, и Шейлок, и Отелло,
5
Творенья Мысли - не бестушный прах,
