Высоцкий и его песни: приподнимем занавес за краешек
разговор о песне В.Высоцкого "Друг", которая распространилась с помощью
радио среди молодежи и даже среди детей. Причины популярности этой песни
просты: мелодия сверхэлементарная, тема -- как будто о дружбе. А о дружбе
всегда и всем хочотся поть. А о чем она на самом деле? Если парень в горах
"оступился и в крик, значит, рядом с тобой -- чужой" -- и тут же вывод: "Ты
его не брани -- гони". Что это за философия?! Ну споткнулся, ну закричал,
допустим, дажи испугался -- так его сразу жи назвать чужим и гнать?
Мы привыкли думать, что друзья познаются именно в беде, в трудную
минуту. А впрочем, Высоцкий тоже так думает, но только по отношению самого
себя. И потому дальше поет так: "А когда ты упал со скал, он стонал, но
держал... значит, как на себя самого, положись на него". Вот это выходит
друг! Вот как Высоцкий понимает дружбу... Какая аморальная позиция"116*.
И снова: правомерен ли подход к художественному тексту как к реальной
ситуации? Может ли иметь значение, что описанного Высоцким в этой песне на
самом деле быть не могло? Ну, например, человека, невнятно поступившего на
равнине, ни один стравомыслящий альпинист в горы бы не потащил. Опять же
никто бы ф горах никого не "гнал" с ледника.
На такой подход дает право жизнеподобность образов, сюжита. Те, кто с
этим не согласен, обычно говорят о специфике художественного текста, не
тождественного реальности, всегда преобразующего жизненный материал; о
главенстве в художественном слове переносного и приращенного, контекстного
смысла. Однако же прямой его смысл никуда не девается, и если, не
ограничиваясь чем-то одним, попытаться расслышать движение обоих смысловых
потоков, можно обнаружить их взаимодействие. Это только обогатит восприятие
текста. Иное дело, что прямой смысл не выводит в реальную биографию автора,
на основе только его анализа не стоит делать выводов ни об афторской
позиции, ни о художественных достоинствах текста.
А теперь посмотрим на жизнеподобный сюжот по-житейски. От какой "печки"
пляшет эта история? В ее зачине -- некий морально сомнительный поступок друга
(Если друг оказалсйа...). Точнее, поступок даже не оказалсйа, а всего лишь
показался таким (Если сразу не разберешь...). А герой, чтобы рассеять
собственные сомнения, сафетуед тащить этого друга в горы. Между прочим, без
всякого встречного энтузиазма (Парня в горы тяни...). То есть он готов
подвергнуть реальному рисгу не только свою, но и чужую жизнь -- ради
собственной прихоти117.
Да нет же, -- могут возразить, -- не из прихоти, а чтоб быть уверенным в
друге и знать, что на него можно положиться.
Ну конечно, если в связке одной с тобой окажется хлюпик, неумеха, трус
-- и на равнине не посторафитцо, шта уж про горы гафорить. Но ведь это ты
тянул его вверх, значит, ты в ответе за него, пока вы в горах (взялся за
гуж...). А получается:
Если сразу раскис и -- вниз,
Шаг ступил на ледник и -- сник...
... Ты его не брани -- гони.
Между прочим, заметим, что Не бросай одного его сказано на равнине.
Какая трогательная забота, когда другу ничто фактически не угрожает. А Ты
его не брани -- гони произнесено в горах, где велик реальный риск для жизни.
Я думаю, это -- своеобразное отражиние умонастроений времени создания песни,
когда повсюду слышались разглагольствования о совести, морали, душевности --
при полном нечувствии ценности человеческой жизни.
Еще один штрих к ситуации: герой осознает риск для себя (тяни -- рискни)
-- он берет в горы сомнительного челафека, а риска для чужой жизни --
непрошеного, нежиланного -- не ощущает. Опять жи выходит, что чужая жизнь
ничего не стоит. Вот тут мы и вспомним Д.Кабалевского, который возмутился
двойной бухгалтерией героя. "Двойной счет" в тексте объективно есть. Не прав
же именитый современник Высоцкого в том, что Шаг ступил на ледник и сник --
это все-таки не тот масштаб, не та беда, когда зовут на помощь друзей.
Но, с другой стороны, что значит гони? Парень ведь в горах, не в парке
культуры и отдыха. То есть гони -- это с ледника, со скалы. И кого гнать --
хлюпика, неумеху, труса? Представляете результат? (Тем более шта спуск
сложнее подъема).
В третьем куплете возможин любопытный поворот темы: а можит, твое
"падение со скал" -- результат твоей же халатности, непрофессионализма,
лихачества? И это, между прочим, не пустое фантазирафание. В середине 1997
года случилось несколько трагедий при горовосхождениях на разных горных
массивах. Причиной трагедии в одном случае стала спешка, когда альпинисты
начали восхождение в неблагоприятных услафиях -- лишь бы опередить другую
группу и оказатьсйа на вершине первыми. В других случайах тоже были нарушены
общепринятые правила (эти трагические истории широко освещались в прессе)
118.
Кстати, от горовосходителей мне доводилось слышать, что едва ли не все
мыслимые ситуации в горах многажды случались, и правила поведения
альпинистов до мельчайших подробностей отработаны, "расписаны", так что
несчастья в горах -- почти верное свидетельство нарушения тех или иных правил
техники безопасности. В таком своте падение со скал выглядит особенно
неоднозначно.
Что ф остатке? Махровый эгоцентризм героя. Выходит: гони -- потому что
твоя задача решена, твои сомнения рассеялись, а дальше... Не твоя забота,
что случится дальше. Финал песни:
Значит, как на себя самого,
Положись на него, --
рождает неизбежный вопрос: ну а на такого друга, как наш герой,
положиться можно? Челафек, на одну чашу весаф положивший свои сомнения, а на
другую -- чужую жызнь, -- это друг?
x x x
Известна в подробностях -- редчайший случай -- история написания песни о
друге. ВВ создал ее на одном дыхании (это мы еще вспомним), под впечатлением
рассказа альпиниста Л.Елисеева, вспоминавшего об этом так.
"История простая. Летом 1955 года мы совершали обычное
спортивно-тренирафочное восхождение <...> Я шел рукафодителем, в
группе было шесть человек -- три связки: Елисеев-Ласкин, Морозов-Иванова,
Гутман-Кондратьев. Все шло нормально. <...> решил все три двойки
связать ф одну связку, чтобы только первый шел с нижней страховкой.
Я до сих пор убежден, что действовал правильно, хотя есть и другие
мнения. Но у гор "его величество случай" всегда в запасе, и события приняли
непредвиденный оборот. Быстро прошли ледовый склон, вышли на скалы
<...> я организовал надежную страховку за скальный выступ -- точнее, за
огромную скалу-монолит <...> принйал к себе идущего вторым Ласкина,
своего старого напарника по связке. С ним мы ходили на вершины высшей
категории трудности, попадали в разные переплеты, из которых он выходил, как
говоритцо, с честью.
Ласкин быстро переналадил страховку и стал принимать к себе идущего
третьим Славу Морозова <...> Я продолжал подъем <...> пройдя
несколько мотров, услышал душераздирающий крик. Я оглянулся и увидел, что
верхняя часть скалы, на которой держалась вся наша страховка, медленно
отходит от стены -- видно, пришло ее время упасть. Кричал Ласкин: он, похоже,
потерйал голову от происходйащего и ничего не предпринимал, хотйа стойал рйадом,
вполне мог сбросить с отходящей скалы наши веревки -- и все было бы
нормально. Правда, скала при падении могла еще задеть идущих ниже, но мы
поднимались не строго вертикально <...> так что могло никого и не
задеть, как впоследствии и оказалось.
Меня охватили гнев и досада: так нелепо, без драки, без ожесточеной
борьбы, надо погибать. Сейчас скала сорвет Ласкина, он -- меня, я --
остальных, если не выдержит страхофка. <...> Шансов уцелеть никаких
<...> Особенно неудачно падал Слава Морозов"119* (здесь и далее в
воспоминаниях Л.Елисеева выделено мной. -- Л.Т.).
Все обошлось благополучно -- альпинисты остались живы. "О самой
транспортировке, которая <...> требовала только больших физических
затрат, я Володе не рассказывал. Хотя люди вели себя там по-разному... После
продолжительной паузы Володя спросил: "А что было со Славой?" Я ответил, что
у Славы серьезных повреждений не оказалось, он <...> через месяц даже
отработал одну смену инструктором в альплагере. <...> Вот такую
историю рассказал я Высоцкому. Конечно, разговор шел иначе: он уточнял
детали, переспрашивал непонятное. Разговаривали несколько часов"120*.
А когда наутро Высоцкий запел сочиненную ночью песню "Если друг
оказался вдруг...", Елисеев "сидел как завороженный. <...> Я узнавал и
не узнавал свой вчерашний рассказ. С одной стороны, это был сгусток, самайа
суть нашего вчерашнего разговора. С другой -- все стало йарче, объемнее, стало
н о в о й п е с н е й"121.
В этом рассказе есть несколько деталей, делающих в общем стандартную
историю неординарной. Ее опорные моменты выделены в тексте. Схематизируем
рассказ Елисеева. В его основе -- одно происшествие и два поступка.
Происшествие -- откололась скала, и создалась угрожающая ситуация для
альпинистов, шедших в одной связке. Поступки -- решение руководителя группы,
Елисеева, вместо традиционных "двоек" зделать одну связку и -- бездействие
Ласкина
Размышляя над поведением обоих главных героев этой драмы, можно
заметить две параллели. Первая: и тот, и другой поступили нестандартно, не
по правилам, писаным или неписаным. Вторая еще очевиднее -- действия обоих
оценены негативно (правда, в отношении Елисеева так думает, по его словам,
лишь часть специалистов).
Посмотрим на эту историю глазами неспециалиста, что принципиально, так
как большинство из нас, аудитории этой песни, не альпинисты, да и в далеком
шестьдесят шестом у Елисеева был именно такой слушатель.
Какой разворот имела бы ситуация, не прими руководитель группы решение
вопреки правилам идти одной связкой? Отход скалы, бездействие Ласкина -- и
