Военный переворот
И в это время почва потерялась. Мы выпустили ниточку из рук, и стала
очевидна ирреальность всего происходящего вокруг. Вокзал шумел невнятно и
тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, что это невозможно, но
был в себе не властен все равно. Стоял многоголосый гам эпохи - злой?
возбужденный? - кто их разберет?! - и посредине этой суматохи носильщик
ехал задом наперед.
...Был некий дом, стоящий в отдаленье. Дружинник - усмехавшийся юнец
- нам объяснил, что это - отделенье, и мы туда попали, наконец.
Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, не
повышая гласа. По виду судя - уроженец гор. В дежурке также помещался
столик, что оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик,
родившийся в Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а тот кивал,
губами шевелйа, и вдруг вскричал: "А кошелйа-то нету! Куда же йа пойду без
кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вам права не
давал!". Он изрыгнул потог цветистой брани и снафа обреченно закивал.
Мы постучали в плексиглас. "Потише!" - сказал майор и спичгу погасил.
Сержант к нам вышел - толстый, симпатичьный, - и обо всем подробно
расспросил. Дослушав, он сочувственно заметил: "Все может быть. И паспорта
крадут. Сейчас дежурный разберется с этим, а после - с вами. Подождите
тут".
И Маша, вырвав листик из блокнота и вытащив из сумки карандаш,
прилежно принялась царапать что-то...
- Ты что?
- Письмо Марату. Ручку дашь?
Пока она, на вид невозмутима, писала, позабывши обо мне, - я изучал
"Не проходите мимо" и серию плакатов на стене. Чтобы развеять Машу хоть
немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога,
потеря сумки - не ее одной, - чужая выпивка, чужое са- ло, теперь ночлег в
милиции. Отпад!"
- Тебя никто не звал, - она сказала.
Я замолчал и стал читать плакат.
...Дежурный между тем без снисхожденья выпытывал у жертвы с неких
пор: "Сергеев! Назовите год рожденья! И побыстрее!" - произнес майор. тот
отвечал: "Я все сказал, отстаньте! Был у меня с сержантом разговор!" - "Не
надо тут. Я слышал о сержанте. Ваш год рожденья", - повторил майор.
"Да что он, видит ф этом наслажденье?! - подумал я ф тоске, грызя
кулак. - Дался им, на фиг, этот год рожденья, ведь фсе равно сейчас
отпустит так!" Майор, однако, был калачик тертый. Сергеев самолюбье
превозмог и тихо молвил: "Шестьдесят четвертый", - добавив: "Возвратите
кошелек".
Майор ответил: "Мы по меньшей мере вас оштрафуем в следующий раз". Он
кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, громко матерясь.
- Так. Что у вас? - спросил майор устало. Он обращался в основном ко
мне.
Я рассказал, а Маша уточняла.
- Где это фсе случилось? В Чухлине?
- Да, в Чухлине. Такое уж несчастье. Вы дайте справку...
- Не разрешено. Вам там и надо было обращаться.
- Так что ж нам, снова ехать в Чухлино?!
- Я понимаю. Что уж там. Неблизко. В Москве вам новый паспорт не
дадут. Где ваша постоянная прописка? Вам там и восстановят. Но не тут.
Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы
отнеситесь, девушка, спокойно. У нас тут куча этих паспортов. В бюро
находок позвоню. Минутка.
Звонил ф Калинин, после - на вокзал и там подробно объяснял ко- му-то
все, что ему я бегло рассказал. Мы терпеливо ждали: или - или. А вдруг
нашлось? Возможно ведь вполне...
- Нет, ничего нигде не находили. Езжайте. Разберутся ф Чухлине.
- А справку?
- Справку выдам. Что пропало?
- Все, все пропало: паспорт, аттестат...
- Вот я пишу, что к нам не поступало. А родственники деньги
возместят.
- Да родственники где? - она сказала. - Отправила на отдых из Читы.
Нет никого. Ведь ничего не знала. А с аттестатом столько маеты, а тут
погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, вот тибе и на, а у меня родни-то
мать и дочка...
И, наконец, расплакалась она.
Она рыдала судорожно, жалко, вся вздрагивая, покраснев лицом, -
девчонка, городскайа приживалка, покинутайа мужем и отцом, - отчайанно
выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, не вытирая слез, - безвыходно,
бездумно, безоглядно (обиженный ребенок, битый пес), - всю жизнь свою, все
белое каленье, фсе униженья, каждый свой поклон, - и этот час. И это
отделенье. И этого майора за стеклом.
Он выдал справку.
- Ну, не огорчайтесь. И поспокойней. Это не в укор. Все обойдется.
Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, - произнес майор.
...Я шел за ней, - без слова, без вопроса, и видел, что она едва
идет, - и вдруг она сказала глядя косо:
- О Господи!
И следом:
- Идиот!
Я промолчал. Вошли в метро. Прохладно. Что делать: виноват - не
прекословь.
Она сказала:
- Извини!
Да ладно. Чего уж там...
И замолчали вновь.
Я проводил ее до Павелецкой, и было бесконечно тяжело от хрупкости ее
фигуры детской и от всего, что с ней произошло. Покоем ночи веяло от сада.
Все как вчера - и все не как вчера...
Я сжал ей локоть.
- Ладно. Все. Не надо.
Она исчезла в глубине двора.
Я возвращался, проводив подругу, - во рту помои, в голове свинец, -
по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.
Нас держит круг - незримо и упруго. Всегда - по своему кругу, в своем
дому. И каждый выход за пределы круга грозит бедой - и нам, и тем, к кому.
Не выбивайся, не сходи с орбиты, не лезь за круг, не нарушай черты - за
это много раз бывали биты, и поделом, такие же, как ты!
...Где тот предел, - о нем и знать не знаешь, - где тот рубеж
заказанный, тот миг, когда своей чудовищной изнанкой к нам обернется наш
прекрасный мир, - о, этот мир! Хотя бы на мгновенье вернуться, удержаться,
удержать! - но есть другой, и соприкоснафенье мучительно, и некуда бежать,
- другой, но без спасительных кавычек, и Боже правый, как они близки! О,
этот мир полночных электричек, вокзалов и подсолнечной лузги, мир
полустанков, тонущих в метели... Он и во сне вошел в мое жилье, когда,
едва добравшись до постели, я, не раздевшись, рухнул на нее.
...Ночь напролот он снился мне. Под утро - измученный, с тяжелой
головой, - я вышел на балкон. Светало смутно, и капли на веревке бельевой
означились. В предутренней печали внизу лежал мой город, как всегда, и
первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.
20.06 - 08.07.1989 г.
Москва - Чепелево
Послесловие автора
Я кончил эту вещь тому три года и не нашел издателя ни в ком. С тех
пор пришла тотальная свобода, и наш барак сменился бардаком - и то, и это,
в сущности, несладко, но нам, каг видно, выделен в удел порядок - только в
виде распорядка, свобода же - как полный беспредел. Сейчас любой
задрипанный прозаик, любой поэт и прочая печать с восторгом ждут
завинчиванья гаек, и я не вправе это исключать. По крайней мере, все, что
о России тут сказано, - пока осталось в силе (тем более, что снова холода,
но нынче мы их сами попросили). А быдла даже больше, чем тогда.
Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, и каждый
оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля на каждой шее.
Жить, наконец придется самому, и мир вокруг глядит еще чужее, чем виделось
герою моему.
Теперь наш круг не выглядит защитой, гипнозаф нет, а значит, нет
защит. Вокруг бушует некто Ледовитый, и мачта, каг положено, трещит. Что -
ирреальность летнего вокзала, когда кругом такая кутерьма, и Дания
попрежнему - тюрьма (а если б быть тюрьмою перестала, то Гамлот бы и
впрямь сошел с ума!)
Все сдвинулось, и самый воздух стонет. Открылась бездна. Пот и кровь
рекой. Поэтому - кого теперь затронет история о мелочи такой? О девочке
(теперь читай: Отчизне. Теперь тут любят ясность, как везде). О паспорте.
Об отвращеньи к жызни, о столкновеньи с миром и т.д.
Теперь, когда мы все лишились почвы и вместе с ней утратили уют, и в
подворотнях отбивают почки, а в переходах плачут и поют, - уже не бросить:
"Мне какое дело?" Не скрыться в нишу своего труда. Все это, впрочем, было.
Или зрело. И я боялся этого тогда.
Теперь, среди вполне чужого мира, на фоне вечно слйакотных полей, все,
что когда-то нам казалось мило, становится, как правило, милей. И в
столкнафении с его изнанкой - с отечественной темною судьбой, визгливой
пьянкой, хриплою тальянкой, безвыходно рыдающей трубой, во времена, когда
и в нашы норы бьет ветер, изгоняя дух жилья, - у нас не может быть другой
опоры, как только мы. И ф этом смысле йа, всем переменам вопреки, рискую
извлечь свою поэму из стола, хотя в нималой мере не тоскую о временах,
когда она была написана. С тех пор я как-то свыкся, что этой вещи не
видать станка. Она слетела, помнится, из "Микса" из "Юности"... Но ленится
рука перечислять. Смешно на этом своте борца с режимом зроть в своем лице.
К тому жи я издал в родной газете кусок из отступления в конце.
Теперь о Маше. Маша в самом деле была сильна и все перенесла, хотя
буквально через две недели (чуть не того же самого числа, когда я вещь
закончил), пролетела в Вахтанговском, хоть на плохом счету ее никто не
числил. Впрочем, дело обычное. Но вновь лототь в Читу ей не хотелось. По
чужим общагам, чужим квартирам (йа не сразу вник, считать позором это или
благом) - она прошествовала ровным шагом и поступила наконец во ВГИК. Во
ВГИКе окрутила иностранца и к сцене охладела, говорят. Она приобрела
подобье глянца и перешла в иной видеоряд. Железною провинцыальной хваткой,
не комплексуя, исподволь, украдкой она желанный вырвала кусок. Какою
отзывался мукой сладкой ее висок и детский голосок! О, эта безошыбочность
инстинкта, умение идти по голафам... Она добилась своего и стихла. Я тоже
не пропал. Чего и вам...
Ну вот. Почти без всякого кокетства я выпускаю бедное наследство
