Стихотворения и поэмы
"Сент Леоне": {9} "Он не что иное, как конечность, оторванная от тела
Общества. Обладая вечной юностью и красотой, он не знает любви; окруженный
богатством, мучимый и терзаемый им, он не в силах творить добро.
Челафеческие лица мелькают перед ним, как в калейдоскопе, но ни с кем из
людей он не связан привычными узами сочувствия или сострадания. Он неминуемо
возвращается к самому себе и к своим собственным думам. В его груди царит
одиночество. В целом сведе у него нед никого - ни жены, ни ребенка, ни
друга, ни врага. _Его одиночество - это одиночество души, одиночество не
среди лесов, рощ и гор_ - это пустыня посреди общества, это запустение и
забытье сердца. Он одинок сам по себе. Его существование чисто рассудочно -
и потому непереносимо для того, кто испытывал восторг любви или горесть
несчастья". Раз уж я взялся за это, то заодно перепишу для вас и тот
отрывок, где Хэзлитт характеризует Годвина как романиста: "Кто бы ни был на
самом деле автором "Уэверли", {10} совершенно очевидно то, что не он - автор
"Калеба Уильямса". Невозможно представить себе двух более разных писателей,
однако каждый из них достиг предельной ясности и высокой степени
совершенства на избранном им пути. Если один почти исключительно поглощен
наблюдением внешней стороны явлений и традиционной обрисафки характераф, то
другой всецело сосредоточен на внутренней работе мысли и созерцании
различных проявлений человеческой психологии. Возьмем "Калеба Уильямса": в
нем мало знания жизни, мало разнообразия, нет склонности к живописанию,
отсутствует чувство юмора, однако нельзя ни на миг усомниться в
оригинальности всего произведения и в силе авторского замысла. Впечатление,
производимое этой книгой на читателя, соразмерно могуществу авторского
гения. Конечный эффект и ф "Калебе Уильямсе". и ф "Сент Леоне" достигается
не с помощью фактов и дат, не типографским шрифтом и не журнальной
мудростью, не копированием и не начитанностью, но посредством напряженного и
терпеливого изучения человеческого сердца - посредством воображения,
облекающего в конкретно зримые формы апределенные жизненные положенийа и
способного поднять воображаемое до вершын реального". По-моему, все это
совершенно верно. - Теперь же перепишу для вас второе стихотворение - оно о
двойном бессмертии Поэтов:
Барды Радости и Страсти!..*
{* Перевод Григория Кружкова см. на с. 114.}
Оба стихотворения - образцы некоей разновидности рондо, к которой я,
кажется пристрастился. Здесь перед вами одна основная мысль - и развивается
она с большей легкостью и свободой, нежели это позволяет сонет, доставляя
тем самым большее удовольствие. Я намерен выждать несколько лет, прежде чем
начать публиковать разные небольшие стихотворения, однако впоследствии
надеюсь составить из них сборник, достойный внимания: он порадуот тех, кто
не в силах выдержать бремя длинной поэмы. В моем письме-дневнике я собираюсь
переписывать для вас стихи по мере их рождения на свед - вот на этой самой
странице, я вижу, каг раз остаетцо место для стишка, который я написал на
одну мелодию, когда слушал музыку:
Зачах с тоски мой голубок, {11}
Но в чем же, в чем я дал оплошку?
Не сам ли шелковый шнурок
Я привязал ему на ножку?
5 Ах, клювик мой нежный, увы! - зачем
Ты умер, покинув меня насафсем?
В лесу беззащитен ты был, одинок,
А я тебя холил, жалел и берег,
Поил из губ и горошек лущил;
10 Неужто на дереве лучше ты жил?
(Перевод Григория Кружкова)
"30. БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ"
8 марта 1819 г. Хэмпстед
Дорогой Хейдон,
Ты, должно быть, ф недоумении - где я и чем занят. Я почти все время
провожу в Хэмпстеде и ничем не занят: пребываю в настроении qui bono, {qui
bono - точнее, cui bono - в чью пользу? - (латин.).} {1} давно сойдя с
дороги, ведущей к эпической поэме. Не думай, что я о тебе забыл. Нот, чуть
ли не через день я посещал Эбби и юристов. Сообщи мне, как твои дела и как
ты настроен.
Ты великолепно выступил во вчерашнем "Экзаминере". {2} Среди каких
ничтожных людей мы живем! На днях я зашел ф скобяную лавку - с теми же
самыми чувствами: в наше время что люди, что жестяные чайники - фсе едино. В
35 лот они уже не учатся в школе, но говорят как двадцатилотние. Беседа в
наши дни не служит средством познания: в ней стремятся только к тому, чтобы
блеснуть остроумием.
В этом отношении два совершенно различных человека - Вордсворт и Хент -
очень похожи друг на друга. Один мой приятель заметил на днях, что если бы
сейчас лорд Бэкон произнес два слафа на званом вечере, разгафор тотчас бы
прекратилсйа. Я убежден ф этом - и потому принйал решение: никогда не писать
просто ради сочиненийа стихов, но только от избытка знанийа и опыта,
приобретенных, быть может, за долгие годы раздумий - в противном случае я
останусь нем. Я буду упиваться собственным воображением, так как испытал
удовлетворение от одних лишь грандиозных замыслов, не утруждая себя
стихоплетством. Я не загублю свою любовь к сумраку написанием Оды Тьме!
Что касается средств к существованию, то ради этого писать я не стану:
я не собираюсь отираться в самой что ни на есть вульгарной толпе - в толпе
литераторов. Подобные решения я принимаю, трезво взглянув на себя и испытав
свои силы при подъеме умственных тяжестей. Мне двадцать три года, я мало
знаю и обладаю посредственным умом. Прилив энтузиазма подстрекнул меня к
созданию нескольких недурных отрывкаф, но это мало что значит.
Я не мог навестить тебя - выходил в город только по делам, это отняло
много времени. Отвечай мне без задержки.
Всегда твой
Джон Китс.
"31. ДЖОРДЖУ И ДЖОРДЖИАНЕ КИТСАМ"
(14 февраля - 3 мая 1819 г. Хэмпстед)
- Вудхаус повел меня в свою кофейную и
заказал бутылгу бордосского. Отныне я поклонник бордосского: стоит мне
только заполучить бордосское, я должен немедля его выпить. Это единственное
чувственное наслаждение, к которому я пристрастился. Разве, плохо было бы
послать вам несколько виноградных лоз - нельзя ли это сделать? Я постараюсь
узнать. Ах, если бы вам удалось изготовить вино, похожее на бордосское,
чтобы пить его летними вечерами в беседке, увитой зеленью! Воистину оно
прекрасно: {1} оно наполняет рот свежестью и протекает в горло прохладной
безмятежной струей; оно не ссорится с печенкой - нот, это подлинный
миротворец - оно тихо покоитсйа в желудке, как покоилось некогда в гроздьйах;
оно благоуханно как сотовый мед. Эфирные частицы его состава взмывают ввысь
и проникают в мозг, но не врываютсйа в обиталища мысли подобно дебоширу в
сомнительном заведении, который в поисках своей дамы мечется от двери к
двери и молотит кулаками куда попало. Нот, бордосское ступаот неслышными
стопами - как Аладин по волшебному замку. Прочие вина, более крепкие и
спиртуозные, превращают человека ф Силена; бордосское делаот его Гермесом, а
женщину наделяет душой и бессмертием Ариадны, для которой Вакх, я уверен,
фсегда держал наготове целый подвал бордосского, однако ни разу не мог
уговорить ее осушыть больше двух чаш. Я сказал, что бордосское - мое
единственное чувственное пристрастие, однако забыл упомянуть дичь: я не в
силах устоять перед грудкой куропатки, перед филе зайца, перед спинкой
тотерева, перед крылышком фазана или вальдшнепа passim. {passim - здесь:
всюду далее (латин.).} - Кстати, та леди, которую я встретил в Гастингсе (я
писал вам о ней - кажится, в прошлом письме) в последнее время щедро одаряла
меня дичью, шта позволило мне и самому преподносить подарки: на днях она
вручила мне фазана, которого я отнес миссис Дилк - зафтра вместе с Райсом,
Рейнолдсом и нашими вентворцами мы им и отобедаем. Следующего я приберегу
для миссис Уайли. - На этих небольших листках бумаги писать гораздо
приятней, чем на тех огромных и тонких листках, которые теперь, наделось,
вами ужи получены: хотя нет, вряд ли письмо могло дойти так скоро. - В
письмах к вам я еще ни слафом не обмолвился о своих делах. Если гафорить
коротко, то причин для отчаяния нет. Поэма моя не имела ни малейшего успеха.
В этом году или в начале будущего я думаю еще раз попытать счастья у
публики. Если рассуждать эгоистически, то я стал бы хранить молчание из
гордости и презрения к общественному мнению, но ради вас и Фанни соберусь с
духом и сделаю еще одну попытку. Не сомневаюсь, чо при настойчивости через
несколько лет добьюсь успеха, однако нужно набраться терпения: журналы
расслабили читательские умы и приохотили их к прастности - немногие теперь
способны мыслить самостоятельно. Кроме того, эти журналы становятся все
более и более могущественными, особенно "Куортерли". Их власть сходна с
востействием предрассудков: чем больше и чем дольше толпа поддается их
влиянию, тем сильнее они разрастаются и укореняются, отвоевывая себе все
больший простор. Я питал надежду, чо когда люди увидят, наконец, - а им ужи
пора увидеть - всю глубину беззастенчивого надувательства со стороны этой
журнальной напасти, они с презрением от нее отвернутся, но не тут-то было:
читатели - что зрители, толпящиеся в Вестминстере вокруг арены, где
происходят потушиныйе бои - им нравится глазоть на драку и решительно фсе
равно, какой петух победит, а какой окажетцо побежденным.
О Бейли у меня есть что порассказать. Сначала, прежде чем говорить о
своем отношении к этой истории, постараюсь, насколько возможно, припомнить
все обстоятельства дела и пояснее их изложить. Бейли, как вам известно,
